+Договоры. Постоянно эти договоры, позёрство и попрошайничество. И ради чего?

Мир? Мир — это ложь! Мы все знаем, что в конце концов прольётся кровь, сёстры, мы все это знаем! Но наши «союзники», похоже, преждевременно потеряли свои члены.

Напомни мне ещё раз, потому что старая Прагма иногда забывает: кто выиграл в последней войне? Кто победил? Это были массисты или святисты?

И не надо нести эту ржавую чушь про ущерб или потерянные жизни. Это не имеет значения. Я говорю о забранных Душах. Я говорю о снятых Рамах — с захваченных Суверенитетов.

Кто победил?

Победило ли Высокое Пламя? Может, я неправильно запомнила, как эта полукровная свиноматка Грейтлингов драла свою глотку так громко, что её визг слышало с полгорода? Как будто она этого не заслуживала — как будто Золотни не выпендривались, как проклятая стая блестяшек, когда позволили этим грёбаным Санг распространить в наших районах свою чуму Ткачей Плоти, распылив по воздуху их проклятые споры.

Девять миллиардов мертворождений. Девять миллиардов. Не пощадили даже тех, кто рождался в пробирках. А потом сыпь. Сыпь у сестёр.

Подумайте вот о чём: кроме кастратов с Тысячи Равнин, у кого ещё есть средства, чтобы превращать кровь и плоть в мерзости? У кого ещё!

Я... я знаю, что несу несуразицу, но я не могу этого вынести. Я не могу этого вынести!

Мир? К чёрту мир. Мы здесь ещё не закончили. Мы никогда не закончим. Пока все до единого святоши не будут мертвы! Мертвы! Мертвы!

Ори — стеклозубы. Ладно. Я понимаю. Старая Прамга это понимает. У них была прекрасная жизнь. Они жили на солнечном, счастливом маленьком Уувако — их красивая цепь островов оставалась нетронутой. Им приходилось добывать кристаллы из трупов и продавать их чужакам. Они влияли на их разумы, чтобы заключать более выгодные сделки, и избегали войн.

Но пока они весело проводили время на солнышке, некоторым из нас приходилось сражаться, истекать кровью и бороться за то, чтобы остаться в живых. Даже сталь ломалась в Скулдвасте. Даже сталь.

Итак, посол Китзухада выступает за мир? А я говорю о войне! Войне! Грёбаной войне! Оставьте мир для трансцендентности, потому что прямо сейчас не существует достаточно большого пространства для всех нас…+

— Прагма дас Энч, «Край Луны», мыслепередача экстремистской пропаганды Штормового Древа.

10-2

Смерть Идеала

Слюноотделение, голод и восторг смешались в Аво. Потребовалась быстрая команда его Метаразуму, чтобы сдержать всплеск эмоций.

Тридцать два голема. Тридцать два Неба. Тридцать две новые ветви для расширения его апофеоза.

Со стороны Создательницы ран донеслась насмешка, её внимание было приковано к определённому классу големов. — Цель, по крайней мере для меня, ясна, господин. Мы должны наращивать силу над силой. Возвышать уже вознесённую башню. Остальные… возможно, приемлемы, но неразумно менять размах ветви на ростки нового корня.

Как и говорила Каэ. Башня или море: разделение онтологических построений. Конечно, благодаря уникальности своей Рамки, Аво вполне мог оказаться способен пойти по обоим путям.

Когда первоначальный порыв обжорства угас, к его восторгу присоединилось замешательство.

У Конфлюкса было мало големов. Мало ресурсов — даже для преступного Синдиката из трущоб. Тем временем в личном арсенале Зеркальной Головы их было больше дюжины.

По мере того как Зеркальная Голова медленно продвигался по дощатому настилу, Аво уменьшал тоннаж крови, и чувствовал, как ускоряется течение времени. Вода здесь бурлила и кружилась, привлекая внимание своей необычностью, волны плескались туда-сюда, как будто это место — или плоскость, — наклонялось в произвольных направлениях.

Подробные детали становились известны благодаря «Физ-Симу». Цифры и векторы движения отображали невозможные для базовой реальности пути. Вода кружила вокруг острова, а в сознании Аво траектории вырисовывали новую симуляцию.

В пространственном отношении это место больше походило на сферу, чем на плоскую поверхность. Функционально оно работало аналогично демиплану Зейн, сворачиваясь само на себя. Только без каких-либо видимых чудес, изменяющих время.

Снова переключившись на внешнее сознание Зеркальной Головы, Аво осмотрел лежащий перед ним остров.

Сначала всё выглядело вполне реальным. Первым, что нарушило этот маскарад, было солнце. Фантастическое, меняющее форму солнце, которое из совершенно обычной имитации дневного светила превратилось в мультяшную утку.

Подключённая к центральному узлу, погребённому под песком, звезда ещё несколько раз меняла форму, превращаясь в животных. Ну-собака; ну-кошка; бегемот; утка. После повторения этой последовательности она на несколько мгновений снова становилась обычным солнцем, и всё начиналось сначала.

Несмотря на всё это, в дизайне светила прослеживалось что-то детское: глаза животных были слишком большими, чтобы выглядеть натурально, а их миловидность была доведена до уровня несъедобной безвкусицы.

Это был настоящий подвиг — требовалось многое, чтобы сбить с толку инстинкты гуля настолько, что он уже не был уверен, хочет ли он это съесть.

Лоскутное одеяло из высоких пальм цвета слоновой кости сверкало хрустальной эмалью под фальшиво-голубым небом. Под ними маленькие механические крабы играли звонкие колыбельные, спеша поприветствовать Зеркальную Голову. В небе кружили более традиционные дроны ромбовидной формы, вооружённые однозарядными гауссовыми гарпунами в центре и микроракетами по бокам.

Изучая передаваемые ими мем-данные, Аво почувствовал, как его разум замирает. Он заставил свой Метаразум воспроизвести строку информации.

ОБНАРУЖЕНА МИНИАТЮРНАЯ ЯДЕРНАЯ БОЕГОЛОВКА A-12

Что ж. Это были приоритетные цели для подмены. Зейн рассказала Аво обо всех забавных особенностях ядерных взрывчатых веществ. Помимо погружения в субреальность ветра с помощью Ветрогона, у него было мало способов избежать взрыва. В любом случае, предотвращение было лучшим методом.

Песок на острове блестел, словно золото. Возможно, это и было золото. Прежде чем он успел рассмотреть его поближе, Зеркальная Голова остановился на краю дорожки и его взгляд скользнул по аккуратно подстриженным деревьям, остановившись на чём-то похожем на мраморную скульптурную группу, изображающую двух людей, застывших в момент игры.

Статуи были в человеческий рост, и та, что побольше, по-матерински обнимала ту, что поменьше. В течение семи последовавших ударов сердца Зеркальноголовый просто стоял и смотрел, а его несчастное сердце очищало разум от случайных мыслей. В его Метаразуме вспыхнули призраки, потревоженные силой его меланхолии.

Несмотря на всю мощь Гильдии, несмотря на все его Небеса и влияние, он просто не мог вспомнить лицо своей матери.

Эта боль пронзала до глубины души.

Воспользовавшись моментом, когда у Зеркальной Головы начала гноиться травма, Аво скопировал последовательности, чтобы создать новый инструмент для будущего. Он с нетерпением ожидал возможности использовать его против босса Синдиката. Когда тебя поражает боль, извлечённая из твоего собственного разума, то она оставляет раны глубже, чем может выдержать большинство эго.

Тот факт, что Зеркальноголовый может воскресать, также открывал уникальные возможности для экспериментов...

СКАЧИВАНИЕ ТРАВМАТИЧЕСКОГО ОБРАЗА [ЗАБЫТАЯ МАТЬ]

Затем он просунул призрачную руку под Зеркальную Голову, хватаясь за все точки вокруг себя.

В отличие от пародии на Некро-безопасность в Конфлюксе, всё здесь, связанное с Нижним миром, было надёжно защищено. В каждом из объектов имелось что-то, по крайней мере, сравнимое с «Черепахой-Омнистражем» — тем, чем пользовалась Азелери, мёртвый капитан работорговцев, продавшая его. Громоздкое. Сильное. Цельный кусок травмы, проявившийся в виде массы лиц, застывших в крике, и принявший форму врат.

Проскользнуть мимо каждой защиты было не так-то просто, ведь каждая из трёх категорий големов была связана в восемь групп по три — на одного меньше, чем в классическом ударном узле. Тем лучше для Аво, это было ему на руку. Скопировав необходимые мем-данные из ключевых последовательностей, он планировал попросить Каэ изучить функции Тенехода и Фулгерхаунда. С Сангейстом он уже был знаком и считал, что у него есть хорошие шансы на победу.

Внеся несколько изменений в их структуру, чтобы оставить лазейки для будущих вторжений, Аво проделал то же самое с призраками и другими имеющимися призрачными структурами.

В этом и заключался главный недостаток систем безопасности Высокого Пламени в Нижнем мире — пассивная централизация. Иногда к защитным барьерам была применима метафора крепости, но мысли и эмоции непостоянны. Когда в одной Мете два явления накладываются друг на друга, то требуется настроенный и осознающий разум, чтобы разобраться в их пересечении.

Зеркальная Голова не был настроен. Он был сосредоточен на чём-то другом. И эта защита, хоть и была полезна для того, чтобы выдерживать прямые удары от грубых травм, была совершенно бесполезна без мастера, направляющего своих призраков.

Только благодаря извращённым политическим интересам Ори-Таума Зеркальная Голова всё ещё сохранял рассудок.

Когда все тридцать два голема были скомпрометированы, а большинство дронов оказались под его контролем — дронов с мини-ядерными боеголовками, специально помеченных и отделённых от остальных, — Аво вернулся к боссу Синдиката, всё ещё стоявшему на месте.

Застрявшему.

Гильдеру потребовалось почти три минуты, чтобы начать действовать. Однако то, что произошло дальше, удивило Аво. Зеркальноголовый пожал плечами, шагнул вперёд и освободился от своей отражающей оболочки — пустого стеклянного манекена, соскользнувшего с человека в костюме.

Мягкий. Это была первая мысль, пришедшая в голову Аво, когда он обнаружил, что смотрит словно сквозь мутное стекло на истинный облик Джреда Грейтлинга. За прошедшие годы черты лица Гильдийца изменились, но он по-прежнему напоминал мальчика, игравшего в воспоминаниях, к которым получила доступ Абрель.

Время, проведённое на Ярусах, подарило ему роскошь, о которой мало кто мог бы мечтать. Графтер явно усовершенствовал его кожу, сухожилия и скелет. На его симметричном лице не было ни единого изъяна, а плоть буквально сияла жизненной силой. Его костная структура была такой же острой, как у Абрель, но он больше походил на лису, чем на птицу, если уж сравнивать его с животным.

Что-то в его заострённом подбородке напомнило Аво лисицу Зелёной Реки, когда та наклоняла голову, чтобы зашипеть.

Радужки его глаз горели нежно-белым цветом, как два фонарика в сердце полнолуния.

Всё больше и больше вкусов, предлагаемых Зеркальной Головой, дразнили в Аво его звериную натуру. Всё внутри гуля кричало, требуя, чтобы он выбрался из воспоминаний в реальность, туда, где он мог бы терзать, мучить и питаться.

Вышестоящий. Отведать Зеркальноголового было бы экзотическим деликатесом; открыть для себя этот незнакомый образец декаданса — настоящее наслаждение.

Всё это время, вся эта борьба, которая привела к этому моменту. Оно того стоило. Всё это было...

ОСВЕДОМЛЁННОСТЬ НОСИТЕЛЯ: 7%

Аво с приглушённым стоном подавил в себе чувство голода, и ещё глубже погрузился в воспоминания Зеркальной Головы. Мужчина на мгновение нахмурился, недоумевая, откуда вдруг взялся этот внезапный аппетит.

Воркующее дуновение неестественного ветерка всколыхнуло лёгкий, как пёрышко, песок. Пока босс Синдиката шёл, Аво работал, пытаясь справиться с последними слоями. Последние несколько барьеров вращались гораздо быстрее предыдущих, но благодаря раскрытым внутренним воспоминаниям в них появлялись слабые бреши, которыми могла воспользоваться призрачная ловкость Аво.

Главная проблема заключалась в том, чтобы собрать воедино нужные воспоминания, необходимые для наведения мостика к скрытому порогу.

С каждым шагом песок поднимался всё выше. Когда они были в пятнадцати футах от статуй, Мета Зеркальной Головы издала команду, призывая призраков, чтобы оживить воспоминания о далёком прошлом.

С такого близкого расстояния Аво мог отчётливо разглядеть их конструкцию.

Выветренное, эрозированное лицо высокой женщины в сарафане с цветочным узором на плечах обращено к сияющему от радости мальчику, который высоко поднимает голову. Высеченную из мрамора, Аво увидел эту сцену такой, какой она была на самом деле: идеализацией прошлого, детства, утраченного и невозвратного.

Постепенно понимание Аво начало выплывать из тумана таинственности. Это место было чем-то вроде настоящей страны чудес. Игровая площадка для мальчика, скучающего по своей потерянной матери.

Снова нырнув, Аво получил доступ к центру самого острова и просмотрел его воспоминания.

Подтверждение пришло через несколько секунд.

Этот демиплан был не просто маленьким убежищем, но и привычным местом для уединения. Он был передан по наследству от матери к сыну и никому больше не открывался.

Что бы ни говорили о бывшей матриархе Дома Грейтлинг, её любовь к сыну была искренней и глубокой.

Пошатываясь, Джред подошёл к разрушенному лицу своей матери, и его губы задрожали, когда он попытался взять себя в руки.

В это мгновение Аво пробрался сквозь последние слои памяти Гильдера. Там он обнаружил, что стоит перед пылающим сердцем того Элизиума, в котором вырос Джред. Несмотря на то, что это был последний слой, его протяжённость была огромной, и в распоряжении Гильдера были легионы призраков.

Аво установил здесь новую сессию и настроил свой Метаразум на деконструкцию и удаление всех призраков, использовавшихся для создания пятнадцатого слоя, после того, как он отключится.

Поскольку большинство систем вокруг него были выведены из строя, Аво решил выпустить немного своей крови. Скорость вернулась, когда время снова потекло своим чередом. Он хотел посмотреть, что теперь будет делать его будущая жертва.

Это был жестокий вуайеризм — наблюдать за страданиями Зеркальноголового. Забавно, что всё началось с того, что Аво подвёргся унижениям от зрителей, наблюдавших за его страданиями в «Горниле», а теперь уже Аво играл роль наблюдателя.

Призраки, привязанные к Метаразуму Джреда, ответили ему. Сохранённая последовательность воспоминаний вызвала вихри эфирного ветра, которые объединили призраков и активировали их фантомные функции.

Призраки растянулись, и призрачное изображение окружающей их обстановки наложилось на их нынешнюю реальность

И сразу же перед глазами возникли сцены из дней его юности. Призрачные кокосы раскачивались там, где в настоящем их уже не было. Песок был более плотным, как в песочных часах, которые ещё предстояло перевернуть. Из-за высоких деревьев доносилось эхо хихиканья, когда крошечный Джред Грейтлинг ковылял по пляжу.

За ним следовала искажённая тень женщины, очертания которой отпечатались в его памяти, как масса пустых шрамов. Отсутствовала имитация личности самого человека. Если бы эти моменты были запечатлены на бумаге, это выглядело бы так, как будто кто-то вырезал её с каждой страницы.

Воздух пронзил оглушительный звук. Призраки завыли, не в силах уловить смысл сказанного.

— Беги, Джред, — пробормотал Гильдиец, играя роль собственной матери. Казалось, он даже не знал, какой голос ему нужно изобразить. — Я иду за тобой.

Аво пришлось отвести взгляд от воспоминаний о ребёнке. Пухлость плоти была призрачной, но всё равно пробуждала в нём чувство голода.

И снова маленький Джред рассмеялся и спрятался за деревом. Если он и пытался спрятаться, то у него это получалось из рук вон плохо. +Ты меня не найдёшь, мамочка.+

Было удивительно наблюдать, что с тех пор интеллект Грейтлинга почти не развился. Как и следовало ожидать, миазмы неподражаемой бледности внезапно телепортировались рядом с Джредом, который взвизгнул от восторга, и подхватили его.

Поза в тот момент была такой же, как у скульптуры.

Копаясь в воспоминаниях Джреда, Аво обнаружил, что этот мужчина воссоздал тот момент с помощью архитектурного дрона, который был перепрофилирован для создания мраморных скульптур. На то, чтобы выяснить рост матери, её одежду и как она выглядела в целом, ушло бесчисленное количество часов.

Чего не хватало, так это её голоса, её лица, её прикосновений, её индивидуальности.

Быть насильно лишённым доступа к мыслям о том, кого ты любишь, — это самое суровое наказание и самая возвышенная пытка.

У всех остальных Грейтлингов были удалены последние следы её присутствия. Только Джред держался, даже несмотря на её отсутствие.

Только Джред.

Симуляция замерла. Если посмотреть на мальчика, лицо которого сияло от радости, на его мраморную копию, сделанную из камня, и на растерянное выражение лица Джреда Грейтлинга, теперь уже взрослого, то можно было подумать, что произошли вырождение и деградация.

Вместо того, чтобы возвыситься, достигнув апофеоза, Джред цеплялся за прошлое, за то, что было утрачено. Он не вырос. Он отказывался.

— И так он встретит настоящую смерть, — прошептала Ранящая. — Боги возносятся, и в вознесении они расширяются. Цветут. Неподвижность — путь к предначертанной гибели. Знай это, хозяин. Знай это.

— Я не боюсь, — солгал Грейтлинг. Когда он снял свой отражающий щит, в его баритоне появилась мягкость, словно он не решался демонстрировать силу без маски Зеркальной Головы, которая его защищала. — Я ничего не чувствую по этому поводу. Я не… У нас больше нет времени. Абрель… она разбила мне с-сердце…

Тогда из его груди вырвался первый всхлип. Он обхватил себя руками и тяжело задышал, пытаясь собраться с духом. — Я не… Я не верю, что она меня предала. Я не могу. Она моя семья. Она единственная, кому было не всё равно, кроме меня… Единственная.

Он повернулся к отсутствующей матери. — Пожалуйста, не надо ненавидеть её. Пожалуйста. Она держалась столько, сколько могла. Но потом стало слишком тяжело. Все были такими… жестокими. — Пустота в его воспоминаниях была слишком велика, поэтому он перевёл свой взгляд на мраморную статую. — Я просто хочу снова услышать, как звучит твой голос. Я просто…

Джред Грейтлинг опустился на песок и зарыдал. Каким бы низким ни был его голос, он плакал как ребёнок, сотрясаясь от каждого кашляющего всхлипа, который вырывался из его груди. Он плакал открыто, стоя на коленях перед статуей, а Аво наблюдал за ним.

— Прости меня... Мне так жаль. Я пытался. Я сжёг все, что у меня оставалось. Я так старался, я очень старался. Я могу это сделать. Я могу убить его ради тебя. Я всё ещё могу сделать так, чтобы ему стало больно. — Вспыхнул гнев. И с шипением растворился в небытии, когда соприкоснулся с океаном его скорби и был поглощён. — О, боги...

Глядя на слабость Джреда Грейтлинга изнутри, Аво ощутил странный страх. Его внимание привлекло какое-то движение: тень, отбрасываемая статуями, потянулась к нему, принимая форму человека в длинном плаще.

Запах цитрусовых всколыхнул его воспоминания. На долю секунды он увидел его там: Уолтон стоял, возвышаясь над безликой фигурой матери Зеркальной Головы. Аво наблюдал, как его улыбающийся отец провёл кончиками пальцев по отсутствующему лицу статуи, а затем используя те же несколько пальцев, повторил это действие на своей коже.

Видение исчезло.

Аво вздрогнул.

Джред рыдал, не подозревая о том, что внутри него зарождается вторая буря.

Когда Аво был вынужден обнулить образ своего отца, в нём что-то надломилось.

Эта травма, не похожая ни на одну другую, неизгладимая и странная обида терзала уголки сознания Аво. И с каждой последующей встречей он чувствовал, что его отталкивают всё дальше и дальше.

До сих пор.

И тогда на него снизошло прозрение. Смерть идеализации. Это была свобода. Возможно, не абсолютная свобода, но достаточная для того, чтобы самому выбирать свой путь, свою судьбу. Разрушив образ — идеализацию отца, — Уолтон избавил Аво от одной из немногих его привязанностей.

Освобождённый от оков увечий, Аво ступил на путь, который принадлежал ему, и, наблюдая за природой Низших Мастеров, Голодных, он понял, что их контроль в лучшем случае был атрофирован. Его духу уже была нанесена рана, и второй удар не возымел бы эффекта.

Разрушив якорь своего собственного совершенства, своего идеализированного «я», Уолтон наделил Аво даром, о котором мало кто когда-либо узнает.

Выбор. Выбор без ограничений. Выбор без преград.

И вот, гуль устоял, в то время как Гильдер — поддался.

Аво снова посмотрел на тень, в которой он только что увидел своего отца. На этот раз он не испытывал страха, только лёгкость. Только предвкушение того, что должно было произойти.

— Спасибо, — сказал Аво, обращаясь к тому, кого давно не было рядом. Но, в отличие от Джреда Грейтлинга, в нём жила благодарность, а не боль.