14:30. Короткий сигнал — сработал будильник.

Чэа хмыкнула, глядя на телефон, которым разрешалось пользоваться только для звонков и рабочих дел.

Его явно поставила госпожа Кан. Она к нему не прикасалась, значит, виноват точно кто-то в этом доме.

Выключив сигнал, Чэа достала серьги, которые ей подарил Квон Хидже. Маленькие, но заметные — броские, с характером.

Что надеть, чтобы не выглядеть рядом с ним нелепо? Она перебирала в голове наряды, думая, как бы не выглядеть неуместно рядом с таким мужчиной.

В итоге выбрала кое-что более нарядное, чем обычно: твидовую юбку-карандаш, блузку, жакет. Макияж тоже нанесла тщательнее.

В зеркале отразилась женщина, которая выглядела вполне эффектно.

Но чужая. Отвратительно чужая. И до смешного жалкая.

Она криво улыбнулась и выдохнула.

— Что я творю.

Рано утром, как только Квон Хидже и Ян Хёнмо уехали, Ёну проснулся. Пока она успокаивала капризного ребёнка, почувствовала себя скорее няней, чем репетитором.

Я устала, но без Ёну мне здесь не выжить. С ним хотя бы дни проходят быстрее.

Она учила его новым словам, пела простенькие английские песенки — шаг за шагом, он рос и впитывал всё новое.

По крайней мере, мальчик напоминал ей, зачем она вообще пошла в педагоги. Помогал не растерять то немногое, что осталось от её профэтики.

Чэа теребила изящные серьги, усыпанные мелкими камнями, когда...

— Это я.

Дверь приоткрылась, раздался короткий, низкий голос. Это был Чжу Сынён.

Он был в тёмно-синем костюме, идеально сидящем по фигуре, в ярком галстуке. Не вынимая рук из карманов, мужчина остановился рядом с ней.

На нём не было никаких аксессуаров. И всё же он производил впечатление. Яркий, как и человек, ради которого вообще устроили весь этот вечер.

— Ты тоже идёшь?

Она спросила нарочито небрежно, одновременно вытаскивая серьги из бархатной подложки. Но прежде чем Чэа успела их надеть, он резко выхватил их у неё из рук.

Женщина вздрогнула. Взгляд невольно скользнул за движением руки — вверх, к его лицу.

— Ты чего?

Он ничего не ответил. Лишь пару раз повернул серьги в пальцах, чуть выдохнул и наклонился ближе.

— Кто тебе их дал?

— …Отец Ёну.

— Квон Хидже?

— Да.

Она не отводила глаз от его отражения в зеркале. Он — тоже. После всего, что между ними было, она больше его не боялась.

Но вот чувство, которое теперь жгло внутри, было гораздо хуже.

Голубые глаза, скользящие по моему обнажённому телу. Большие, тёплые ладони. Низкий, мягкий голос, с которым он загоняет в угол — не резким словом, а каким-то звериным спокойствием. Из-за этого дерьма я и начинаю сдаваться.

Сынён вздохнул, распрямился и обошёл стол, сев сбоку на край туалетного столика.

Он ловко вынул застёжку из бархатной подложки, затем протянул руку и зажал её подбородок.

От запястья тянуло отчётливым ароматом бергамота — резким, тяжёлым, каким-то болезненно знакомым. Такой же, как он сам.

— Наклони голову.

Он надавил на подбородок, и Чэа, не успев даже опомниться, послушно наклонилась.

Следом — острое, почти неощутимое движение: Сынён вогнал тонкую иглу в мочку уха. Она чуть дёрнулась. Боль была мимолётной, но ощутимой.

— Больно?

Он прищурился, глядя ей в лицо. Но Чэа покачала головой. Боль от прокола ничто по сравнению с тем, как он держал её за подбородок.

— Нет.

— Второе ухо.

На этот раз она сама подставила другую сторону. Та же тонкая игла прошла сквозь кожу. Он застегнул серьгу, но руку не убрал.

Наоборот: пальцы сжались крепче. Ладонь скользнула вверх, к губам, к дрожащим ресницам. Его взгляд не отпускал ни на секунду.

— Это была ты?

Она приподняла подбородок и издевательски усмехнулась.

— Ты бы выразился яснее. Что «я»?

— Хан Чэа. Больше всего в жизни я презираю наркоманов.

— И?

— Вот я и спрашиваю. Это была ты?

На этот раз она действительно не поняла, что он имеет в виду. Чэа подняла бровь, и тут Сынён резко схватил её за руку.

Одним рывком он сдёрнул манжету, разорвав две крошечных жемчужных пуговицы. Ткань бесшумно соскользнула к локтю.

— Что ты творишь?!

— Удивительно, как ты до сих пор держишься. Следов от уколов нет. Значит, ты ещё не на той стадии?

Он схватил её за обе руки, осматривая кожу. Затем снова взял её за подбородок и вставил два пальца между сжатыми губами. Чэа попыталась ударить его в грудь и оттолкнула.

— Эй, ты!

— Блядь... ты что, реально была под кайфом?

— Нет! Это вы мне что-то подмешали, вы, ублюдки!.. Ммф!

Он зажал ей рот. Глаза Чэа распахнулись, она была готова расплакаться.

— Молчи. Ни слова больше, Хан Чэа.

Голос Сынёна резко опустился до шепота, лицо приблизилось.

Чэа лишь пару раз моргнула и кивнула. Манжета блузки, лишённая пуговиц, безвольно съехала.

Он не отпустил её рот, но другой рукой стал медленно расстёгивать пуговицы. Одна за другой.

Тонкая ткань соскользнула с плеч и мягко упала на пол. По открытой коже пробежал холодок. Только теперь он убрал ладонь с её губ.

В её глазах дрожала обида. Но она молчала.

Он провёл пальцем по её нижней губе, заметно дрожащей, и наклонился, чтобы легонько поцеловать.

— Чжу Сынён…

Слёзы, сдерживаемые до последнего, сорвались и скатились по щеке.

— Твою мать. Почему ты плачешь? Хочешь, чтобы я сдался?

Он снова коснулся её лица — в этот раз прошёлся губами по мокрой щеке. Провёл по скуле, горящей от стыда, не избегая ни одной царапины.

Сынён целовал мягко, почти нежно — шею, плечи, руки — и ладонями провёл по её телу, будто пытаясь утешить. Чэа невольно потянулась к нему, обвила руками шею.

Что-то внутри оборвалось. Как будто нить, которая сдерживала их, лопнула с тихим щелчком.

Когда он снова опустился к её губам, язык грубо прорвался внутрь — влажный, настойчивый, нетерпеливый.

Он впивался всё глубже, переплетаясь с её языком. Всё было чересчур — жарко, приторно, будто он глотал сладкий до тошноты мёд, обжигающий горло.

Рука Сынёна соскользнула к бёдрам, задрала юбку до талии. Затем он резко разорвал колготки.

Вот это, наверное, и чувствуют под кайфом.

Поцелуи стали яростными, судорожными. В следующий миг он развернул её и прижал к столу.

Облизав губы, мокрые от слюны, Сынён навалился сверху и надавил ей на спину. Чэа машинально упёрлась руками в столешницу — в зеркале отразилась её выгнутая спина и приподнявшийся зад.

Сквозь разорванные колготки внутрь вломились два пальца — резко, без подготовки.

Она вскрикнула, коротко вдохнув. Губы опухли, накрашенные нежным оттенком помады, — теперь они были яркие, как кровь.

Он торопливо расстегнул ремень, стянул бельё, вытащил из заднего кармана презерватив, разорвал упаковку зубами.

— Блядь… плевать уже.

Сынён раздвинул ей ягодицы обеими руками и вошёл одним резким толчком во влажную, дрожащую плоть. Он схватил её за бёдра, стиснув их так, что побелели костяшки пальцев.

Внутри стенки судорожно сжались — так туго, что он едва сдержал стон. Белые бёдра Чэа затряслись, она вытянула носки ног и встала на цыпочки.

Он начал двигаться — медленно, с усилием. Каждое движение отзывалось внутри мучительно сладкой болью, заставляя её задыхаться от возбуждения.

С каждым толчком её длинные волосы рассыпались по спине, на голой коже проступала испарина.

Зеркало дрожало. Несколько тюбиков с помадой покатились по полу. Бархатный стул перевернулся.

Он схватил её за волосы одной рукой, за плечо — другой, приподняв. Спина её выгнулась, будто лук.

— А-а… хх… ч-чёрт…

— Даже голос у тебя похабный.

— Ха… ты меня сломаешь… а-а…

— Не сломаю.

Он выдохнул, ударяясь о неё бедрами, и поднял взгляд.

С каждым толчком её губы размыкались, лоб морщился, а потом она расплылась в блаженстве.

В зеркале отражалась она — разбитая, дрожащая, сама не зная, куда деваться от наслаждения.

Юбка задралась до самой талии. Из прорванных колготок наружу выбивались куски нежной кожи.

Сынён двигался всё яростнее, пока вонзался зубами в её плечо. Потом он лизнул пальцы и тут же опустил руку вниз, на мокрый, скользкий клитор.

Он трахал её, как животное, как зверь, обезумевший от гона. Схватив Чэа за подбородок, Сынён вжал губы в её рот, не отрывая взгляда от двери.

В тонкую щель просочился свет — тень, что стояла там, исчезла. Кто-то наблюдал за ними.

Только тогда, сжав её тело в рывке, он дошёл до пика.

Грохот сердца глушил всё. Между ног было тепло, липко, колени дрожали, дыхание — рваное.

— Собирайся, — прошептал он, вынимая себя и целуя её в щёку.

У неё подкосились ноги. Тело осело, но он подхватил Чэа прежде, чем она упала, и перенёс на кровать.

Сынён снял презерватив, небрежно бросил его в урну, вытащил пачку влажных салфеток и, не спрашивая, раздвинул ей ноги.

— И ещё… ты уволена, Хан Чэа.

---

На чёрный кузов машины начали медленно опускаться снежинки.

Чэа вышла в лобби, сопровождаемая служащим, и сразу заметила у чёрного седана Квона Хидже. Инстинктивно она сжала ладонь Ёну покрепче.

Хидже стоял под зонтом, который держал Ян Хёнмо. В зубах — сигарета, взгляд поднят.

В тот миг, как их глаза встретились, Ёну выдернулся из её руки и побежал вперёд.

— Папа!

Мужчина молча протянул сигарету управляющему Яну, присел и поднял сына на руки. Несколько раз он хлопнул его по попке, с интересом осмотрел — сегодня ребёнок был особенно нарядным.

— Ух ты, наш Ёну сегодня прямо принц.

— И папа тоже принц!

— Неа. Папа — король.

— Правда? Тогда… ты король!

Ёну рассмеялся и чмокнул отца в щёку, а потом обернулся к Чэа и стал махать рукой, призывая её скорее подойти.

Она, не торопясь, пошла к ним, сунув руки в карманы пальто.

Квон Хидже посадил мальчика в машину, после чего взял зонт у управляющего Яна и подошёл к ней, укрыв её от падающего снега.

— Утром виделись — и вот снова. Приятная встреча.

Чэа молча кивнула в ответ. Квон Хидже неожиданно коснулся её лица, убрал прядь волос за ухо и, взглянув на серьги, довольно усмехнулся.

— Красиво смотрится.

— Я бы хотела надеть их только сегодня… и вернуть.

— Почему? Тяжело носить?

— Да.

— Тогда выброси их. Всё равно они будут бесполезны, если вернутся ко мне.

Он слегка толкнул пальцем кончик серёжки. Чэа вздрогнула — это движение тут же напомнило, как Сынён сам надевал их на неё своими руками.

— А почему ты покраснела?

— Что?

— Щёки. Горят.

Она коснулась лица тыльной стороной ладони. Горячо. Почти как у человека с лихорадкой.

И тут вращающаяся дверь отеля распахнулась, и Чжу Сынён вышел наружу.
Как всегда, выглядел он безупречно: длинное кашемировое пальто, улыбка — вежливая, но настойчивая. Он подошёл и положил руку ей на плечо.

— Вы телефон забыли, учительница.

Телефон? Нет. Её телефон лежал в сумочке.

Она молча взяла чужой аппарат, который он протянул, и еле слышно прошептала:

— Откуда он?..

— А, совсем недавно нашёл, — нарочито небрежно ответил Чжу Сынён и тут же повернулся к Квону Хидже, ловя его взгляд.

Снова эта показная улыбка. Сынён приобнял Чэа за плечи — так, как будто имел на это полное право.

— У учительницы, похоже, лёгкий жар. Прошу вас, позаботьтесь о ней, господин Квон.

— Жар?

— Да. Она очень… горячая, знаете ли.

Оба взгляда встретились в одной точке. Между мужчинами повисло напряжение.

Не хочу больше участвовать в этом цирке.

Чэа сунула телефон в карман, шагнула в сторону и, не оборачиваясь, направилась к машине. Она села на заднее сиденье, где уже устроился Ёну, и обняла его.

— О моём самочувствии я как-нибудь позабочусь сама. Можете закрыть дверь.
А подобные разговоры между дядей и папой… ну, вряд ли стоит вести их при ребёнке.