Глава 41. Невыносимая привязанность (12)

Херейс сделал все, что было в его силах. Разломы возникали редко, но каждый из них обладал сокрушительной мощью. Стоило промедлить — и целый город мог превратиться в руины.

— Разумеется, для семей погибших это конец света, но все же… — Ио тяжело вздохнул. — Возмущает то, как одни используют трагедию, чтобы очернить Его Величество, другие позволяют втягивать себя в интриги, а толпа, поддавшись настроениям, клеймит императора…

— Это раздражает, — подытожила Элеонора.

Ио, казалось, был удивлен столь резкой оценкой, но понимающе улыбнулся:

— Его Величество говорит, что это бремя, которое должен нести монарх.

«Бремя, которое должен нести монарх». Пока Элеонора обдумывала эти слова, на тропинке между цветочными клумбами показался Херейс. Заметив его первым, Ио склонился в глубоком поклоне и поспешил удалиться.

Элеонора поднялась навстречу императору. Он все так же казался окутанным мрачной аурой, словно вечно блуждал в тенях, но в ее глазах он сейчас предстал в ослепительном сиянии. Черные пряди, покачивающиеся в такт шагам, открытый лоб, проницательный взгляд темных глаз из-под густых бровей — в его облике не было ни единого изъяна. Она просто не могла отвести глаз.

Остановившись перед ней, Херейс с недоумением спросил:

— Почему ты так смотришь?

— Ах… Просто так. Ничего особенного.

Вы столь прекрасны, что я не могу налюбоваться. Обычно подобные слова давались ей легко, но сейчас Элеонора почему-то смутилась и запнулась.

Херейс с интересом склонил голову набок:

— И тебе бывает свойственно замешательство? Неужели задумала очередное коварство?

Кое-как совладав с чувствами, Элеонора одарила его привычной легкой улыбкой.

— С тех пор как я вошла в этот великолепный дворец, мои мысли заняты исключительно коварными планами. День сегодня чудесный, не прогуляться ли нам? Сад главного дворца кажется мне весьма живописным.

В отличие от уединенного императорского сада, этот соединялся с центральным входом, и любой, кто попадал в цитадель, мог там гулять: слуги, придворные, аристократы, прибывшие с визитом к консортам или вдовствующей императрице. При прежнем правителе здесь всегда было шумно и многолюдно.

С тех пор как на трон взошел Херейс, люди появлялись тут только в его отсутствие, пока он находился в походах. Но в последнее время оживление возобновилось.

«Император влюблен». Все жаждали проверить правдивость этого невероятного слуха.

Херейс недовольно нахмурился:

— Ты все еще намерена придерживаться этого скучного плана?

— Мы должны продолжать хотя бы до тех пор, пока благополучно не сыграем свадьбу.

— Боюсь, из-за этого плана мы как раз окажемся в опасности.

— Разве не долг верной жены — разделять ношу мужа?

— Неужели я похож на человека, который станет перекладывать свои проблемы на плечи супруги?

— Вовсе нет, — покачала головой Элеонора. — Именно поэтому я сама их забираю. Видеть, как мой супруг в одиночку несет тяжкий груз, — невыносимо. Просто сердце разрывается.

— …Я и не думал жаловаться, — проворчал Херейс.

Элеонора тихо рассмеялась. Поначалу он ее пугал. Даже когда она поняла, что император не убивает без причины, ей приходилось взвешивать каждое слово, опасаясь, что любая оплошность заставит его обнажить меч. Но чем чаще они виделись и разговаривали, тем яснее она осознавала: он куда милосерднее и добрее, чем о нем судачат. И всякий раз, когда он приоткрывал свою светлую сторону, ее сердце трепетало. Как, например, сейчас.

Ей вдруг отчаянно захотелось коснуться его волос. Запустить пальцы в эти черные, блестящие на солнце пряди и почувствовать их мягкость. Но она не посмела пойти на такую дерзость.

Херейс, хоть и назвал ее затею скучной, все же принял предложение. Пройдя через длинные галереи, они вышли к дверям, ведущим в общий сад. Как Элеонора и ожидала, сегодня там было довольно оживленно.

— Вы готовы стать зрелищем для своих подданных, Ваше Величество? — с улыбкой спросила она.

— К большинству вещей я готовлюсь основательно, но к этому — в последнюю очередь.

— А я рада возможности показать им, как сильно Ваше Величество ко мне привязаны.

— Весьма изысканный способ попросить меня проявить нежность, — заметил Херейс.

Стоило им ступить на дорожку, как люди, до того бросавшие на них любопытные взгляды, поспешно склонили головы. Обычно подданные не застывали в поклоне на все время, пока государь шествует мимо, но когда дело касалось Херейса, никто не смел поднять глаз. Даже если император влюблен, его гнев вряд ли пощадит зевак.

Глядя на ряды согнутых спин, Херейс приглушенно усмехнулся:

— Рассматривают землю. И что они там надеются увидеть?

— Кое-кто все же наберется смелости и поднимет взор. Те, кто рискнет, станут свидетелями нашей идиллии.

— Значит, я ни на миг не должен ослаблять бдительность и обязан быть с тобой предельно ласков?

— Вы очень проницательны, — похвалила его Элеонора.

— Любовь — тяжкий труд.

Она тихо засмеялась, не поднимая головы, а Херейс замер, любуясь ее улыбкой. Немногие смельчаки, дерзнувшие взглянуть на них, застыли в оцепенении, видя, как император не сводит глаз с леди Сноу.

Когда Элеонора перестала смеяться и подняла голову, взгляд Херейса уже был устремлен вперед. Она проследила за его взором и увидела рыцаря, быстро приближающегося к ним.

Тот остановился перед императором и вполголоса доложил:

— Мой господин. Обнаружены следы магии.

Лицо Херейса, секунду назад мягкое и спокойное, в мгновение ока стало ледяным. Наблюдавшие за ним придворные затаили дыхание и склонились еще ниже.

— Понятно.

Херейс уже собирался уйти вместе с рыцарем, даже не попрощавшись, но Элеонора перехватила его за запястье.

— Я пойду с вами…

Он хотел было высвободить руку, но передумал, накрыл ее ладонь своей и посмотрел ей прямо в глаза:

— Я бы предпочел, чтобы моя возлюбленная оставалась в безопасном месте и ждала моего возвращения.

Элеонора слегка нахмурилась и приподнялась на цыпочки, чтобы шепнуть ему на ухо. Но даже так она не дотягивалась. Поняв ее намерение, Херейс наклонился. Лишь когда лицо его оказалось совсем близко, Элеонора прошептала:

— Вы мне не доверяете?

Херейс медленно повернул голову. Теперь их лица разделяли считанные сантиметры: они едва не касались носами.

— Нет, — тихо произнес он. — Сейчас я говорю искренне. Я не хочу, чтобы ты пострадала, Элеонора Сноу.

Что именно из сказанного им было искренним? Слова «моя возлюбленная»? Или приказ оставаться на месте? В тот миг это было не так уж важно, но Элеоноре ощутила жгучий укол любопытства. Она не стала его удерживать, когда он осторожно убрал ее руку и стремительно зашагал прочь.

Мое сердце… Оно забилось с какой-то странной скоростью.

***

Белый скакун Херейса стрелой мчался по городским улицам. Рядом во весь опор скакал Одерик Вант из ордена Белых рыцарей.

— Настроения в народе не самые лучшие, — заметил Одерик.

Слова рыцаря подтверждались хмурыми взглядами прохожих — в них не было ни капли почтения. Горожане узнавали в наезднике императора, и их глаза наливались обидой и недоверием.

Вряд ли кто-то осмелился бы бросить в него камень, но исключать такую глупость не стоило. Херейс порадовался, что не взял с собой Элеонору. Простые люди, не сведущие в интригах знати, оставались марионетками в руках тех, кто обладал реальной властью. Несмотря на то что Херейс защищал их, его же и сделали мишенью для проклятий. Впрочем, зла на толпу он не держал.

— И что они могут мне сделать?

— Их ропот может придать сил нашим врагам.

— Именно поэтому мы сейчас едем за доказательствами, которые лишат их этой силы.

— Вы правы, Ваше Величество. — Одерик мельком взглянул на развевающиеся черные волосы государя и осторожно спросил: — Кхм… Адриан говорил… будто Ваше Величество влюбились…

— …Да.

— Поздравляю.

— Разве это повод для поздравлений?

— Разумеется! Я все беспокоился, что вы так и проживете жизнь, не познав любви, в окружении одних мамулов.

— Похоже, я невольно заставил тебя волноваться. Но сейчас не лучшее время для подобных разговоров.

— Просто это единственный момент, когда я могу поговорить с вами по душам, мой господин.

— Что ж, рад, что у тебя на сердце теперь спокойно.

— Будущая императрица воистину прекрасна. Неудивительно, что Ваше Величество со слезами на глазах превозносили ее красоту.

— …Да уж, — отозвался Херейс. — Я вообще натура крайне чувствительная.