Я был монстром из фильмов. Меня было трудно уложить на лопатки, я был изобретателен в убийствах. Я действовал по схеме и добивался того, что задумал.

Принимая свою роль здесь и сейчас, выстраивая все в ряд, держа слово и верша правосудие, я получал определенную награду от вселенной. Обстоятельствам позволялось складываться в мою пользу. На мне не лежал груз кармы Торбёрнов. Я был птенцом, почти новорожденным. Части прежнего меня поглощались, стирались, уступая место превращению в монстра. Я становился все меньше осколком Рассела (или Росса?) Торбёрнов и все больше — цельным Иным существом.

У меня не было иллюзий. Я шел по тонкой грани, по канату. Одна серьезная ошибка — и я рисковал упасть, и упасть больно.

Дюшаны шли сквозь тьму и метель. Я почти не смотрел на них, уставившись себе под ноги, мое внимание блуждало в другой тьме.

— Они нас увидят, — заметил Эван.

— Да, — кивнул я.

— Это плохо, — произнес Эван, подчеркивая слова, будто я маленький ребенок.

— Это хорошо, — ответил я. — Я чувствую, когда они боятся. Хитрость в том, чтобы лишь мельком показываться им. Заставлять их нервничать. Пусть беспокоятся.

Я взглянул на Зеленоглазку.

— А ты как думаешь, что я делала, когда мы впервые встретились? — спросила она. — Я думала, если ты испугаешься и упадешь, я смогу тебя поймать.

Я снова кивнул.

По правде говоря, меня это должно было раздражать. У меня были опасения насчет Зеленоглазки, и дело было не только в том, что она открыто говорила об убийствах. Она была импульсивна, и это создавало риск не только для нее самой, но и для ее жертв.

Та женщина, Джен... я не был уверен, что она действительно заслуживала смерти.

— Зеленоглазка, — произнес я.

— Да?

— Ты дала мне обещание, что будешь осторожна с выбором целей.

— Да.

— Одна из четырех оставшихся целей — старик в той группе.

— С ожерельем? — уточнил Эван.

— Да. С ожерельем. Его фишка, по сути, в том, чтобы играть с удачей. Он знает, как вести игру, как перетянуть вселенную на свою сторону, а это означает, что все само собой оборачивается против его противников.

— Против нас, — сказала Зеленоглазка.

— Против нас, — подтвердил я.

Я почувствовал всплеск внимания — кто-то заметил меня, оглянувшись через плечо во мрак.

Я сменил направление, ускорился и позволил им немного оторваться.

В тот момент, когда они потеряли меня из виду — страх только усилился.

— Тебе нужно быть особенно осторожной, когда мы пойдем против него, — продолжил я. — Ты не можешь ввязываться так, как уже дважды делала, особенно теперь, когда в игре такой тип типа него. Даже если тебе покажется, что я в опасности. Даже если мы сражаемся не конкретно с ним. Даже после, это просто...

— Хорошо, — согласилась Зеленоглазка.

— Хорошо?

Просто вот так.

— Я постараюсь.

— Нам может понадобиться больше, чем просто попытка, — сказал я. — Если ты нападешь не на того, или если его магия сработает и вставит нам палки в колеса...

— Я постараюсь, — повторила она. — Постараюсь.

— Ты не настолько доверяешь себе, чтобы быть уверенной?

Она подняла лицо и посмотрела на меня. Я и не осознавал, насколько темно на самом деле, — мои глаза привыкли к сумраку, да и природная способность видеть в темноте помогала. Но ее глаза светились почти так же, как в гнетущей тьме Стоков.

— А ты себе доверяешь? — спросила она.

У меня не было для нее честного ответа.

— Это не сарказм и не попытка сострить. Это настоящий вопрос, — пояснила она. — Физически ты изувечен примерно так же, как и я. Но твоя голова? Твое сердце? Это другое. Тебе причиняют боль, и ты заполняешь пробелы кусочками "монстра", но делаешь это быстрее, чем я. Однако то, что ранит твое тело, отличается от того, что ранит твою голову и твое сердце.

— Ты спрашиваешь, насколько ранены мои сердце и голова?

— Ага.

— Если такая боль влияет на голову, то мне кажется, я должен был бы стать куда большим чудовищем, чем сейчас.

— Ага, — подтвердила она. — Ты доверяешь себе, когда думаешь об этом?

— Ага, — ответил я. — Почти уверен, что да.

— Какая-то часть меня чувствует, что я была из тех, кто не доверял себе, еще до того, как стала монстром, — призналась мне Зеленоглазка. — Как я могу быть уверена, что могу доверять себе теперь?

— Хороший вопрос, — признал я. — Жаль, у меня нет ответа.

— Ну ты типичный мужик, — фыркнула она. — Господи. Не на каждый вопрос нужен ответ. Не для каждой проблемы нужен совет. Иногда вопрос — это и есть ответ. Мой вопрос был ответом.

— О, о, я знаю! — встрял Эван. — Риторический вопрос!

— Я не совсем это имела в виду, — поправила Зеленоглазка.

— Но он все равно риторический!

— Тш-ш, — прошептал я. — Не хочу, чтобы тебя услышали. В той группе есть Иные.

— Все равно риторический, — прошептал Эван. Зеленоглазка подняла голову и показала ему язык.

Мы подбирались все ближе к отступающей группе. Разговор отвлекал от мыслей о стратегии — как разобраться с ними до того, как они найдут какое-нибудь убежище. Напугать их было бы неплохо. Испуганные, они с большей вероятностью наделают ошибок или раскроют карты.

Они, как я заметил, стягивали больше существ в задние ряды.

— Мне кажется, быть с тобой помогает, — тихо призналась Зеленоглазка.

Я взглянул на нее сверху вниз.

— Чувствовать себя увереннее.

Я не знал, что на это ответить.

Эван посмотрел на меня снизу вверх. На секунду перевел взгляд на нее, словно что-то проверяя, затем снова посмотрел на меня.

Он молча подпрыгнул на месте разок.

— Хорошо, — проговорил я.

Зеленоглазка улыбнулась.

Эван вздохнул.

Как Зеленоглазка умудрялась связывать жуткие, хищнические ситуации с подобными разговорами? Смертельная опасность? "Ты мне нравишься!" Выслеживаем потенциальных жертв? "Ты классный!"

Нужно было сосредоточиться. Времени у нас было мало, и требовалось придумать, под каким углом атаковать. Один раз мы уже застали их врасплох. Потом ударили с воздуха... Я надеялся, что темнота, холод и общая атмосфера воюющего города создадут новые трещины, которыми я смогу воспользоваться.

Однако, судя по тому, как шли дела, страх не собирался предоставлять нам удобных возможностей выцепить кого-то из толпы. Мейсону Холлу-Маккалоу, так уж вышло, сопутствовала недюжинная удача, и она ему сейчас помогала.

Я видел только арьергард группы, но не мог не заметить, как они двигались. Слегка замедляясь, люди меняли направление. Иные смещались к краям группы. Неужели напал кто-то еще?

Я замедлился и, не имея возможности вытянуть руку, чтобы остановить ползущую Зеленоглазку, выставил ногу и коснулся ее плеча.

Если бы мы двигались или были сосредоточены на чем-то другом — я мог бы и пропустить. Кто-то поднялся на ноги — когда последние члены группы поравнялись с ним — и влился в их ряды. Мужчина со светлой бородой.

Я поймал взгляд, который он бросил через плечо, заметив, что я его заметил. Я почувствовал его страх. Не такой сильный, как у некоторых. Он боялся меньше, и на то была причина.

— Они уходят, — напомнила Зеленоглазка.

— Двигайтесь медленно, — велел я остальным.

Так мы и сделали. Мелкими шажками.

Я увидел место, где останавливался тот тип.

Почти невидимая, начертанная на снегу и льду жирными линиями чего-то синего. Она растопила снег и лед до самой брусчатки и это выглядело как темный контур. Диаграмма. Не круг, а что-то сложное. С моего ракурса она выглядела как искаженный треугольник со сложными геометрическими линиями внутри, плоской стороной обращенный к нам. Дальний конец треугольника пересекался и образовывал нечто, что можно было бы описать как опоры для диаграммы поменьше.

— Хм, — произнес Эван. — Что это?

— Ловушка, — ответил я.

— А ловушка как-то связана с тем ящиком вон там?

— Ящиком? — спросили мы с Зеленоглазкой почти одновременно.

— Ага. Ящик. На дальней стороне. Закорючка, кружок, зигзаг, потом развилка, и вот кружок на дальнем конце развилки...

Маленькая диаграмма, поддерживаемая большим треугольником.

— Ага, — сказал я.

— И в этом кружке?.. — спросил он.

— Они уходят, не тяни.

— Хмф, — хмыкнул он. Весьма тихое хмыканье для такого крошечного тельца. — Деревянный ящик, между черными комьями замерзшей слякоти.

Зеленоглазка потянулась, ухватилась за мой бок в поисках опоры — пальцы обхватили ветви, — чтобы приподняться повыше над землей. — А, точно.

— Ладно, тогда действуем осторожно...

Я двинулся вперед, чтобы рассмотреть поближе.

На третьем шаге диаграмма среагировала.

Дымок — снег и лед испарились. Диаграмма изменилась, поддерживающие линии вокруг меньшей диаграммы вытянулись дальше и в обе стороны.

— Вот же ж, — проворчал я. Я сделал еще полшага вперед и увидел, как дым и линии вытянулись еще дальше. — Реагирует на приближение. Эван, осторожнее.

Эван взлетел, тут же развернулся, потом вернулся и сел мне на плечо.

Я увидел, как поднялся еще дымок — такой, какой можно было бы принять за пар из ливневого стока или за резкий порыв ветра, взметнувший снег. Диаграмма вытянулась еще дальше.

Она дублировалась. Четыре треугольника образовывали квадрат, а коробка, предположительно, находилась в центре.

Похоже, она была достаточно чувствительна, чтобы среагировать даже на Эвана.

— Нам надо обойти, — предложила Зеленоглазка.

— Потеряем слишком много времени, — возразил я. — Упустим их.

Я наклонился и подобрал ком замерзшей слякоти. Лед, черный от налипшей грязи, такой, какой отваливается от днища машины. Я подбросил его и поймал.

— Сможешь попасть? — спросил Эван.

— Не уверен, что стоит, — ответил я. — Я смотрю на диаграмму, и... гляди. Некоторые диаграммы не пускают внутрь. Некоторые — не выпускают наружу. Можно посмотреть, куда указывают элементы, и многое из этого понять. Треугольники, направленные внутрь, треугольники, направленные наружу...

— Вершина большого треугольника, ближайшего к нам, касается коробки, — заметил Эван. — Те, что дальше, тоже.

— Ты уверен, что обойти не быстрее? — спросила Зеленоглазка. — Я почти уверена, что смогу не отстать, если ты не будешь бежать так быстро, как раньше.

— Меньшие символы, похоже, указывают внутрь, если судить навскидку, — проговорил я. — Я не узнаю язык. На что похожа коробка?

— Она... вроде той коробки с книгами, в которую меня пытался засунуть священник. Но из деревянных брусков. Как детские кубики. Как называется та игра, где строишь башню и вытаскиваешь детали?

— Значит, она разваливается, ясно, — заключил я. — Сделана так, чтобы сломаться.

— Ага.

Я уронил ком льда.

— Мы могли бы уже обходить, — проговорила Зеленоглазка, буквально извиваясь от нетерпения. — Просто говорю.

— Что касается ловушек, не думаю, что нам нужно, чтобы то, что в этой коробке, выбралось наружу, — заметил я. — Это может быть проклятие, Иной...

— Или отвлекающий маневр, чтобы мы не гнались за ними, — предположила Зеленоглазка. — Какая-нибудь мистическая чепуха, чтобы привлечь твое внимание и не отпускать. Ведь эти чародейки так и работают, верно?

— Не исключено, — сказал я. Я обошел диаграмму по кругу, сохраняя одинаковое расстояние до нее.

— Вот так, — уговаривала Зеленоглазка. — Иди дальше. Или беги. Не смотри на коробку.

Но я остановился. Четыре треугольника не сходились в углу. Между четырьмя секциями символа был зазор.

В этом зазоре ничего не было и ничего на него не указывало. Ничего, что работало бы с этим зазором или включало бы его, насколько я мог судить.

Я осторожно выбрал позицию, затем пошел по одной из четырех дорожек, между двумя треугольниками. Она была всего полтора фута шириной.

Я добрался до центра диаграммы. Я старался не пересекать линии треугольников, держа тело под углом в одну сторону, руки и предплечья внутри линий. Единственные линии диаграммы, которые я пересек, были линии круга, заключавшего в себе коробку.

Боковой стороной большого пальца я соскреб синюю субстанцию, искажая самые маленькие треугольники во внутреннем круге, те, что направляли все к коробке.

Я наклонил голову в одну сторону, потом в другую, разглядывая коробку. Ее поставили так, что два куска льда загораживали вид на нее с нашей стороны.

Затем я протянул руку и схватил ее.

— Что ты делаешь? — спросил Эван.

— Действую очень осторожно, — ответил я. — А это намного проще, когда никто не говорит внезапно прямо тебе в ухо.

— Еще бы. К черту таких козлов.

Я старался давить на нужные точки коробки, сохраняя ее форму давлением на края.

Когда я вытаскивал ее из круга, пятясь по дорожке, она начала дрожать.

Коробка зарычала.

— Приветствую тебя, незнакомец, — произнес я.

Она снова зарычала.

— Приказываю тебе назваться, — потребовал я.

— Иноменос, — ответила коробка. — Кто ты такой, чтобы мне приказывать?

— Блэйк. Бугимэн Торбёрнов, — представился я. — Что ты такое?

— Ты не достоин задавать вопросы, обитатель дна.

— А я? — спросил Эван.

— Я Иноменос. Я — зло, сотворенное человеком, выпущенное против людей. Я заслужил себе имя.

"Проклятие, обретшее жизнь" — подумал я.

— Ты связан Печатью Соломона?

— Да. Ты связан правдой, но ты не связан никакой печатью.

— Поверю тебе на слово, — проговорил я. — Меня больше интересуют правила, которые связывают тебя.

— Я не обязан отвечать, чудовище Торбёрнов.

— "Чудовище Торбёрнов" — куда менее точное описание, чем ты думаешь, — заметил я. — Хотя честно говоря, в этой семье почти все — чудовища.

— Блэйк, — позвала Зеленоглазка. — Они ушли.

— Слушай, может, покончим с этой канителью? — спросил я.

— Канитель? Покончить? Я не знаю ни этого слова, ни оборота речи.

— Просто ответь на мои вопросы, и, возможно, я тебя выпущу.

— Что? — переспросил Эван.

Шкатулка не ответила, так что я задал первый вопрос:

— Когда ты освободишься из шкатулки, какие у тебя будут инструкции?

— Истреблять врагов моего хозяина, пока не пройдет пятнадцать минут с последнего найденного. Затем вернуться и ждать, пока меня снова не свяжут.

— А можно переопределить понятие "хозяин"? — спросил я. — Можешь называть хозяином меня?

Существо в шкатулке хихикнуло.

— Нет. Не такое, как ты. Только смертного. Мужчину.

— Птицу? — спросил я.

— Продолжай.

Я продолжил:

— С телом птицы.

— Недостаточно. Еще не мужчина.

— "Мужчина" — понятие расплывчатое, — возразил я. — Он все еще смертен.

— Расплывчато смертен, расплывчато мужчина, расплывчат в форме?

Эван ощетинился.

— Ладно, отметаем эту мысль, — сказал я.

Зеленоглазка взглянула на меня, и я кивнул в нужном направлении. Пора двигаться дальше.

Диаграмма продолжала раскрываться, словно цветок, пока мы проходили мимо нее. Когда она полностью развернулась — в центре собралась какая-то энергия. Снег и лед в середине диаграммы слегка взметнулись, образовав столб, который взорвался во все стороны, прежде чем снова рухнуть на дорогу.

Мы шли довольно быстро. Бежать я не хотел, но идти шагом было слишком медленно. Легкая трусца позволяла двигаться достаточно быстро, чтобы смотреть, куда я ступаю. Я определенно не хотел упасть и разбить шкатулку.

— Позволь объяснить ход моих мыслей, — обратился я к Иноменосу-в-шкатулке. — Я хочу насолить парню, который тебя вызвал.

Тишина. Только звук моих шагов, скрежет чешуи Зеленоглазки по льду да далекий, слабый звон колокола.

— Он засунул тебя в шкатулку вместо того, чтобы просто вызвать и натравить на меня. По-моему, это кое-что говорит о его отношениях с тобой. Я не прав? Ты хотел бы получить шанс добраться до него?

— Мне запрещено вредить ему до завершения сделки.

— Сделка завершается, когда тебя снова связывают?

— Да.

Вполне стандартно.

— Тогда... ладно. Что если мы заключим отдельную сделку? Чтобы она не мешала той, что ты заключил с ним?

— Еще одну сделку?

— Тебе запрещен косвенный вред?

— Если я намереваюсь навредить, даже косвенный вред предотвращается.

Я сдержал ругательство. Досадно.

— Тогда... я клянусь выпустить тебя, при условии, что ты поклянешься предоставить нам ту же защиту от вреда, что ты дал тому, кто тебя вызвал...

— Я предпочел бы остаться, — ответил мне Иноменос. — В надежде, что ты уронишь контейнер или потеряешь его.

— Я еще не закончил, — прервал я. — Преследуй тех, кто рядом с ним. Блондинок. Вернись к нему, как тебе велено, но выискивай тех, кто находится в десяти шагах от него. Досаждай им, мучай их, но не причиняй им никакого необратимого вреда. Ничего, от чего они будут страдать телом, разумом или сердцем дольше, чем один день.

— У меня есть основания полагать, что они его союзницы, — заметил Иноменос.

— Я дам тебе одну причину считать их его врагами. Если присмотришься, подозреваю, ты увидишь, что мужчины не ищут общества женщин. Они неохотно смешиваются, за исключением случаев, связаных с семейными узами, как супружеские пары. В их сердцах сомнение, страх и смятение.

— Если это так, я устрою им пакости.

— Хорошо, — сказал я. — Согласись не причинять вреда мне и моим спутникам и вернуться к своему хозяину, чтобы он тебя связал, если твои подозрения не подтвердятся.

— Согласен.

— Постарайся застать их врасплох, — посоветовал я. — Чем большего ты достигнешь, прежде чем они узнают о твоем приближении, тем лучше. Поспеши. Чем больше времени ты сможешь у них отнять, тем больнее ударишь. Это хороший способ им напакостить.

— Я постараюсь.

— Действуй, — скомандовал я.

Я швырнул шкатулку на землю.

Она распалась на составные части.

Иноменос появился в темном облаке, разминая четыре костлявые руки, зевая так, что нижняя челюсть почти доставала до таза, где обрывалось его безногое тело. Ниже клубился лишь темный дым. Лицо его было словно из оплывшего воска, зубы — редкие и торчащие вразнобой.

Он взвыл, но это был жуткий, неправильный звук. Если обычные звуки словно исходят изо рта и распространяются вовне, то его вой был таким, будто он пожирал звук, втягивая его в себя, и тем же движением увлекая себя вперед. Он исчез во тьме и снежной завесе впереди нас.

— Хм, — произнес Эван.

Догнать их не составило труда. Помогло то, что мы слышали крики. Крики Иноменоса, громче остальных.

Это был жилой район, дома здесь были старые и не слишком ухоженные. Группа собралась во дворе одного из домов. Снег, сошедший с крыши, завалил дверь и окна первого этажа.

Звуки были ужасны, хотя я и не был особенно восприимчив ко всему этому. Многие из младших Дюшанов согнулись, зажав уши руками. Одна заметила меня, когда я посмотрел на нее. Она взглянула в мою сторону, и я увидел образы, пляшущие в ее глазах, словно на экранах телевизоров. Она сама, толпа, в каком-то ином месте. Месте с колоннами и мраморными стенами.

Старшие держались, хотя и в их глазах плясали свои образы.

Они строились в ряды, достав инструменты. Линзы, кольца, чаши, наполненные маслом.

Пытались связать духа.

Потихоньку у них получалось, поскольку его подвижность, казалось, уменьшалась.

Парень со светлой бородой, которого я видел у схемы, пробирался сквозь толпу в его сторону. Женщины Дюшан отступали или отшатывались, уступая ему дорогу.

— Иди длинным путем, вперед, сделай что сможешь, а потом уходи, — приказал я Эвану.

Он взлетел.

— А я? — спросила Зеленоглазка. — Хочешь, чтобы я осталась позади?

Она состроила самое жалобное выражение, на какое была способна с ее полупрозрачными веками, а кончик ее хвоста подергивался от нетерпения. Я помнил, как ей не терпелось двигаться дальше.

— Нет, — ответил я. — Можешь пойти со мной. Думаю, я достаточно оправился. Вот.

Я протянул руку.

Она взобралась мне на спину, обвив хвостом мой торс. Ее волосы упали мне на одно плечо, когда она наклонилась вперед, согнув локти под странными углами.

"Держи друзей близко", — подумал я с некоторым удовлетворением.

Мы слишком зацикливаемся на части про "держи врагов еще ближе".

Я огляделся и пошел путем, противоположным тому, что выбрал Эван, через чей-то задний двор. Огибая группу мужчин, которая так явно держалась отдельно от женщин.

— Ты знаешь ведьму из Стоков? — спросил я.

— Наслышана о ней.

— Она как-то объясняла мне одно гадание. Очевидно, на меня вытянулась Верховная Жрица, левой рукой. Мне нужно быть осторожным с теми, кого я собираю вокруг себя, иначе быть беде.

— Ты обо мне говоришь?

Я замер на месте.

Менады. Окровавленные, пьяные убийцы Верховного Жреца Диониса. Их волосы были растрепаны, как и зимняя одежда, глаза — звериные. Одна примостилась на углу крыши, другая стояла между двумя домами.

— Дерьмо, — выругался я. — Теперь и я туда же.

— Туда же?

— Болтаю о всяком посреди кризиса.

— О чем ты говоришь?

Менада на углу крыши прыгнула. Ком снега размером с нее же рухнул с крыши вслед за ней.

Я шарахнулся вбок, думая, что она прыгнет на меня, но нет. Она метнулась в сторону и стала нас обходить.

Зажимая меня и Зеленоглазку между ними двумя.

— Берем по одной, — предложила Зеленоглазка.

Я ожидал, что, сказав это, она тут же прыгнет — но она не прыгнула.

— Д... — начал я.

Зеленоглазка прыгнула.

— ...а, — закончил я.

Менада встретила ее лицом к лицу, выпустив ногти, словно когти, и оскалив зубы.

У меня не было шанса увидеть эту кошачью драку, да и не уверен, что хотел. Я сосредоточился на второй.

Она двигалась быстро, не по прямой. Ее ноги коснулись стены дома (там, где сайдинг сменялся бетоном), за этим последовал толчок к перилам, окружавшим крыльцо другого дома. Все перила зашатались от внезапного веса, снег взлетел в воздух, когда она пробежала по верху, носки ее ботинок скребли по льду под легким снегом.

Грациозная, как дикая кошка. И столь же свирепая, полагаю. Добравшись до конца перил, она прыгнула.

Я рубанул Гиеной по центру массы.

Один ботинок опустился мне на колено, другой ударил по костяшкам моей руки. Я видел, как напряглись ее мышцы под обтягивающими, расстегнутыми джинсами.

Она замерла так на долю секунды. Я видел, как раздулись ее ноздри. Ее лицо скривилось от отвращения — она учуяла что-то в Гиене — менада оттолкнулась, приземлившись на четвереньки, по локоть и колено в снегу.

Вот они, воительницы бога пьяниц и жизни.

Одна рука полезла в карман пальто. Я напрягся, готовый метнуть Гиену, если придется.

Горсть сигарет и самокруток.

Она поднесла их ко рту, прикусила и позволила им упасть, рассыпавшись по снегу.

Она все еще сжимала зубами старомодную зажигалку, которая была среди прочего.

Огонь? Это серьезнее ботинка.

Ее рука снова исчезла в куртке.

Я рванулся вперед, пробиваясь сквозь сугробы.

Она отпрыгнула назад, чтобы сохранить дистанцию, и споткнулась обо что-то в снегу, но удержала равновесие, раскинув руки в стороны.

Фляжка.

О, черт, нет.

Зубами она выдернула пробку из фляжки. И сделала глоток.

Плохо.

Привычным щелчком она чиркнула зажигалкой, высекая пламя.

Продолжая двигаться вперед, я низко пригнулся, зачерпнул снега. Собрал его в одну руку и швырнул пригоршню ей в лицо.

Слишком уж рассыпчатый.

Она выплюнула алкоголь сквозь пламя, и он вспыхнул.

Мне пришлось упасть в глубокий сугроб, который не чистили всю зиму, чтобы не загореться.

Она сделала еще глоток.

Я едва успел подняться на ноги. И снова нырнул в снег.

Жар опалил мне спину, но было терпимо.

Ладно. Снег — неплохой щит. Сколько у нее может быть алкоголя?

Глупый вопрос.

Здесь были только я и Зеленоглазка.

Так. Нужно сменить тактику.

Доверие. Держать друзей рядом.

Я развернулся, поднимаясь, спиной к противнице, и уставился на Зеленоглазку, которая все еще боролась с другой Менадой.

Менада была сверху, прижимая хвост Зеленоглазки ногой. Зеленоглазка схватила ее за одно запястье, но и ее собственное запястье было стиснуто — ногти впивались сквозь чешую и кожу до самого мяса. На губе Зеленоглазки виднелся кровавый след, а на ключице — сильно кровоточащий укус.

Я не думал. Я просто метнул.

Швырнул Гиену.

Менада, с которой я дрался, поперхнулась, выплюнув алкоголь, который только что набрала в рот, и запоздало взвизгнула предостережение по-гречески.

Гиена вонзилась в спину ее сестры.

Этот яростный визг, о боже.

Зеленоглазка выдернула Гиену и бросила ее мне. Я поймал ее обеими руками, чтобы не схватиться за лезвие. Не успел я ее поймать, как Зеленоглазка уже погрузилась в снег. Поплыла в нем.

Я увидел, как расширились глаза оставшейся Менады. Да, она могла достать меня еще одним глотком и огненным дыханием, но тогда Зеленоглазка могла добраться до нее.

Она отпрыгнула назад, в проход между домами, а затем отступила еще дальше.

Она взвыла без слов. Безумный крик слился с шумом на заднем плане.

Звала на помощь.

Чёрт.

— Зеленоглазка! — крикнул я.

Она не высунула голову.

Помощь подоспела меньше чем через пять секунд. Еще Менады, Вакханки и Сатиры.

Они карабкались по домам — крыши теперь были совсем близко из-за высоких сугробов. Перелезали через крыльцо.

Я попятился, но двигался медленно, увязая в снегу.

Верховный Жрец Диониса вышел в переулок, где снега — из-за близости двух зданий и нависающих крыш — было меньше чем в других. Он остановился у края сугроба, чтобы не брести по глубокому снегу с зеленоглазой русалкой. Его Менады стояли по бокам.

— Блэйк, — обратился он. — Ты умудрился стать чертовски невыносимой помехой.

— Судя по страху, который я чувствую от той группы людей, я был больше, чем просто помехой.

— Да. Ты был и другим, но это не отменяет того факта, что ты — помеха.

— Признаю.

— Последнее слово? — спросил он.

— Зачем мне последнее слово? — переспросил я. — В ближайшем будущем умирать не планирую.

— Это из вежливости. Мне достаточно шепнуть слово своему божеству, чтобы тебя распластало на месте.

Менада что-то сказала по-гречески.

— Твою русалку тоже.

— Конечно, — сказал я.

— Ты не сбежишь. Ты бы не сбежал с того момента, как они учуяли твой запах, не будь рядом той проклятой птицы, чтобы сбить их со следа.

Мне нечего было на это ответить.

— Просто чтобы ты знал, — проговорил он. — Я не собираюсь нападать на твоих друзей. Тебя мы уберем, на Роуз у нас свои планы. Я твердо намерен поговорить с Сандрой и настоять, чтобы она изгнала твоих друзей из Якобс-Белл. Это не их город, и им здесь не место. Уверен, ты согласишься, что для них будет лучше уехать.

— Не буду спорить, — согласился я. — Спасибо.

— Несмотря на все, что я натворил, — слабо улыбнулся он, — я действительно хотел быть хорошим Лордом.

— Несмотря на то, что я сделал сегодня ночью, я всего лишь намеревался убрать самых проблемных мужчин из списка Дюшанов. Я надеялся, что это подорвет основу власти семьи, если все сделать правильно. Заставит людей дважды подумать, прежде чем поддерживать союз с этой семьей.

— И чего ты этим добьешься? Они все равно обязаны оставаться и помогать согласно пактам, заключенным месяцы, годы и десятилетия назад. Сражаться на службе у семьи в подходящей ситуации.

— Сражаться против кого? Чародейки мне нужны живыми, если мы соберемся вместе выступить против Йоханнеса, — ответил я. — Но в то же время мне нужно сломить семью. Может, мужья и останутся, помогут захватить власть Лорда — но если они поймут, что это паршивая сделка? Что их убьют, а Дюшаны отделаются легким испугом? Если они начнут гадать, не убьют ли их по просьбе других Дюшанов... смогут ли Дюшаны удержать то, что захватили?

— Хм. Понимаю, — сказал он. — И если они не смогут удержать захваченное, станут ли они по-прежнему подставлять шеи? Я даже... почти разочарован, что у тебя не вышло.

Я озадаченно на него посмотрел.

Он пожал плечами.

— Я могу любить женщину, даже если презираю многое из того, что несет с собой ее фамилия.

— Почему?

— Тебе когда-нибудь разбивали сердце? — спросил он. — Это важный вопрос.

Мне пришлось задуматься.

— Не могу сказать наверняка, — ответил я ему. — Но думаю, в каком-то смысле я и есть — разбитое сердце.

Он слегка склонил голову набок.

— Джереми! — выкрикнула Сандра.

Джереми обернулся вполоборота.

Она замерла на месте.

— Отойди назад, очень медленно.

Джереми повиновался. Шагнул назад, потом еще раз.

Прямо перед ним из снега вынырнула Зеленоглазка. Ее пасть была разинута шире, чем под силу любому человеку, зубы оскалены — медвежий капкан, готовый вот-вот захлопнуться. Всего в полуфуте от паха Джереми.

Он отступил еще на шаг. Зеленоглазка не отставала, сохраняя прежнее расстояние.

Джереми покосился в сторону.

— Ты ее не учуял?

Из длинных, покрытых ледяной коркой волос Зеленоглазки вытряхнулся Эван, освобождаясь от снежинок.

— А-а, — протянул Джереми с ноткой окончательности.

Его взгляд встретился с моим. Прямой. Серьезный. Недрогнувший.

Зеленоглазка ждала моей команды.

Менады и сатиры тоже ждали.

Я застыл совершенно неподвижно — так, как умеет застывать только Бугимэн.

Джереми застыл так, как может застыть только парень, чье хозяйство оказалось в медвежьем капкане.

— Зеленоглазка, — скомандовал я. — Отступи.

Она не шелохнулась.

— Серьезно, — настоял я. — Не трогай его. Все в порядке.

Она мгновение помедлила, затем отступила на расстояние вытянутой руки. Джереми шагнул назад, и Сатиры тут же придвинулись ближе, готовые его защищать.

— Ладно, — проговорил Джереми.

— И насколько ты себе подпортишь карму, если сейчас натравишь на нас своих чудищ? — спросил я.

На лице Джереми отразилась и исчезла мимолетная гримаса. Он ответил не сразу.

— Полагаю, не так сильно, чем за готовность пойти против собственной жены.

Джереми развернулся, глядя прямо на Сандру.

Повернулся к нам спиной.

Я увидел замешательство на лицах менад и сатиров.

— Я так тебя люблю, Сандра, — сказал он.

— Знаю, — ответила она. — Ублюдок.