Когда голова Корвина покатилась по полу, первым опомнился Маркус. Он был единственным, кто догадывался, к чему всё идет.

Наёмник схватился за голову с таким видом, будто на него рухнуло небо:

— Я до последнего надеялся, что вы этого не сделаете! Зачем было сразу убивать?!

— Маркус. Если хочешь потушить пожар, первым делом избавься от поджигателя.

— Да так-то оно так, но ситуация... Тьфу ты! — Маркус в отчаянии взъерошил волосы. — Ладно, черт с ним. Вы хоть представляете, как теперь это разгребать?

— Сейчас и подумаем.

Элбридж держался невозмутимо.

Но в душе у него поднялась тяжелая мутная рябь.

С момента пробуждения он ни разу не убивал людей. Да и до заточения в печати человеческая кровь редко оставалась на его руках.

Элбридж не привык убивать людей. И привыкать не собирался.

Соня, которую всё ещё мутило, подошла ближе.

Но смотрела она не на Элбриджа — её взгляд впился в отрубленную голову Корвина.

— Тварь!

Она с размаху пнула её. Голова покатилась по каменным плитам, оставляя за собой кровавый след.

Следом в ход пошёл жезл: Соня принялась остервенело молотить по обезглавленному телу.

Удар, еще удар.

Но на ее лице не было торжества.

Слабое удовлетворение. Блеклое, смазанное злорадство. Легкая досада оттого, что Элбридж отомстил за нее сам.

И надо всем этим — щемящая, ледяная пустота.

Соня тяжело перевела дыхание и опустила жезл:

— Я просто не понимаю...

— Чего именно?

— Как вообще устроен этот мир? Устроить такой кошмар ради жалкого желания, чтобы тебя похлопали по плечу? И мой отец был всего лишь пешкой в руках этих ничтожеств?

Позади раздался хриплый голос Ромбеля:

— Со стороны они и впрямь выглядят ничтожествами. Но для них самих всё было до смерти серьезно.

— Всё вот это дерьмо — серьезно?!

— Их отцы всю жизнь терпели презрение и сдохли нищими дураками. Сами они с пеленок привыкли к плевкам в спину. И знали, что их детей ждет ровно то же самое...

Ромбель говорил не о Корвине. Он говорил обо всех боевых орденах сразу.

Корвин просто оказался тем, у кого первым сдали нервы.

— Дварфы и эльфы живут веками, а человеческий век — от силы лет восемьдесят. Терпеть унижение поколениями, целых двести лет... Да они еще поразительно долго держались. Разве нет?

Ромбель смотрел на поступок Корвина на удивление снисходительно.

В отличие от остальных, дварф был чертовски доволен тем, как перевернулся этот мир.

Бах.

Соня со всей злости еще раз пнула труп:

— Да они же даже не способны удержать демонов! Смысл требовать уважения, если ты сдохнешь в первой же канаве?

— Удержали бы, куда делись, — возразил Ромбель. — По моему опыту, люди умудряются цепляться за жизнь даже тогда, когда всё летит ко всем чертям.

— Это просто догадки. Они могли сгинуть вместе со всеми.

Ромбель на секунду задумался:

— Даже если бы этот парень твердо знал, что не сдюжит, он поступил бы точно так же. Тот, кто решился на настоящую катастрофу, о последствиях не рассуждает. Уж лучше подохнуть, сорвав минуту славы и уважения, чем до конца дней гнить в безвестности, как пес под забором.

— Чем больше вы его оправдываете, тем более конченым ублюдком он кажется, — процедила девушка.

Она продолжала ожесточенно пинать остывающее тело. Магия ударила бы куда сильнее, но когда душу душит ярость, кулаки и сапоги подходят куда лучше.

Ромбель хмыкнул, глядя на ее старания:

— А еще... признание могло быть лишь ширмой.

— Это еще что значит?

— За три сотни лет я усвоил простую истину. Желание преуспеть меркнет перед куда более темной жаждой — желанием стащить на дно того, кого ты ненавидишь. Соня. Когда ты поднималась на этот холм, ты оглядывалась назад?

— Ну оглядывалась.

— И что видела?

— Людные улицы? Роскошные святилища?

— Вот именно. Отсюда, с вершины холма, прекрасно видны храмы мирных богов. Глядя, как те купаются в золоте и жиреют день ото дня, у Корвина и его дружков кишки от зависти выворачивало.

— То есть они хотели, чтобы мирные ордена сгорели дотла?

— Вполне возможно.

— Идиоты... Сказочные, непроходимые идиоты.

— Само собой. Ничто не ослепляет человека надежнее, чем зависть и бессильная злоба.

Элбридж, молча перебиравший факты, негромко произнес:

— Ромбель. Дело не только в зависти.

— Думаешь?

— Вспомни, что сказал Корвин перед смертью: «Наши интересы совпали с их интересами».

— Ну да. Намекал на каких-то сообщников со стороны.

— Не просто сообщников. С высокой вероятностью именно та третья сторона и дергала за ниточки. Слова о «совпадении интересов» обычно произносят не зачинщики, а те, кто клюнул на чужую приманку.

Кто-то умело направил отчаяние боевых орденов в нужное русло и вложил им в руки спички. Пока эта версия выглядела самой правдоподобной.

Тут подал голос Маркус, который всё это время нервно переминался с ноги на ногу:

— Эй... Может, мы сначала решим, что делать с трупом? Или я один здесь чувствую, как петля на шее затягивается?

***

На самом деле убирать следы не имело смысла.

Скрыть произошедшее было невозможно.

Да, в храме Окровавленного Копья Корвин был один.

Но десятки людей видели, как отряд Элбриджа поднимался к святилищу. А воинов, способных чисто срубить голову бойцу уровня Корвина, в городе можно было пересчитать по пальцам одной руки. Даже без прямых улик все взгляды сразу обратились бы на Элбриджа.

Элбридж подобрал откатившуюся к стене голову Корвина и аккуратно положил ее рядом с телом. Затем повернулся к соратникам:

— Вы устали. Возвращайтесь и отдохните.

— Бывай. Скоро увидимся, — Ромбель хлопнул его по плечу и первым зашагал к выходу.

Соня замялась:

— Мне в Соленионе податься некуда... Куда мне идти?

— Не хочешь вернуться в Башню?

Девушка скривилась:

— Ни за что. Ты же сам сказал: за Корвином кто-то стоял. Я не уеду, пока не увижу, как сдохнет та тварь, что дергала за нитки.

Маркус предложил:

— В городе сейчас неспокойно... Перекантуйся пока в храме Ржавого Щита. Там безопаснее всего.

— Думаешь?..

Соня и Маркус направились к убежищу Элбриджа.

Оставшись один, Элбридж встал на пороге храма Окровавленного Копья, скрестив руки на груди.

Вскоре послышались торопливые шаги. К святилищу начали стягиваться паладины.

Их взгляды впились в одинокую фигуру у входа.

Мрачное лицо Элбриджа, свежие брызги на полированной стали кирасы, густой запах крови, тянущийся из распахнутых дверей... Паладины мгновенно поняли: внутри стряслось нечто серьёзное.

Один из молодых рыцарей дернулся вперед, но Элбридж молча перегородил проем:

— Не входить.

— Какого черта чужак командует в нашем храме?!

— Придет ваш архиепископ — пропущу. А пока стойте здесь.

— Что ты там натворил, ублюдок?! Отвечай!

Молодежь загалдела, наперебой требуя ответа. Элбридж не проронил ни слова и просто прикрыл глаза.

Вскоре сквозь расступающуюся толпу пробился седой старик в тяжелом облачении. Архиепископ Ордена Окровавленного Копья.

Выслушав сбивчивые доклады подчиненных, старик окаменел.

С его губ сорвался едва слышный, тяжелый вздох. Он подошел к Элбриджу.

Паладин прямо взглянул ему в лицо.

Архиепископ отвел глаза. Точно так же, как отводят взгляд преступники, пойманные на месте злодеяния.

Теперь сомнений не оставалось.

«Архиепископ знал обо всём, что замыслил Корвин. А вот рядовые паладины — ни сном ни духом».

Элбридж молча отступил в сторону, освобождая проход.

Старик заглянул внутрь, увидел лужу крови на плитах и, не оборачиваясь, бросил толпе за спиной:

— Никому не входить. Ждите снаружи.

Лишь тогда Элбридж развернулся и не спеша побрел к своему полуразрушенному храму.

***

Прошло несколько дней.

— В последнее время от страха поджилки трясутся, — пожаловалась Матильда, переступая порог с чашкой горячего отвара.

— Госпожа Матильда, может, вам взять отгул? — предложил Элбридж.

Жрица-администратор яростно замотала головой:

— Уж лучше здесь сидеть. Дома одной еще страшнее. Хуже всего — ходить туда и обратно. Такое чувство, будто за мной непрерывно следят из каждого переулка.

Интуиция редко подводит людей, искушенных в житейских делах. Не исключено, что за ней действительно следили.

— Может, на какое-то время переберетесь жить в храм?

— Придется... Но скажите, сэр Элбридж: если я буду здесь еще и ночевать, это пойдет по тарифу сверхурочных?

— ...Разумеется.

Даже закаленная в передрягах Матильда нервничала — обстановка вокруг святилища Ржавого Щита накалилась до предела.

И реакция паладинов Окровавленного Копья была вполне понятной. Никто не ожидал, что признанный боец Корвин погибнет от руки соседа по Трущобам. Пади он в бою с демоном, всё было бы иначе, но сейчас воздух звенел от скрытой ненависти.

Элбридж вышел на крыльцо. Чужие взгляды коснулись его кожи почти физически.

На противоположной стороне улицы стояло несколько паладинов Окровавленного Копья. Они смотрели в упор, не отводя глаз.

И враждебность сквозила не только от них. С разной степенью злобы на Ржавый Щит косились бойцы всех соседних боевых культов и даже простые прихожане.

Корвин родился в Соленионе и всю жизнь провел на этих холмах. Он был для них своим, в отличие от воскресшего призрака из прошлого.

«Интересно, смотрели бы вы так же, узнай вы, что натворил ваш герой?..»

Элбридж тяжело вздохнул и уже собирался вернуться внутрь, как к крыльцу быстрыми шагами подошли несколько молодых рыцарей:

— Сэр Элбридж! Будь в вас хоть капля совести, вы бы пришли к нашему алтарю и пали на колени! В столь тяжелый для города час свести счеты из-за личной неприязни...

Договорить он не успел. Из переулка торопливо выскочил старый архиепископ Окровавленного Копья и набросился на юнца:

— Заткнись, щенок! Мало нам бед, решил свару развязать?! Сколько раз повторять: держите языки за зубами!

— Но, владыка! Спускать такое без ответа?! Мы просто копим обиду, пока этот...

Элбридж криво усмехнулся.

Смерть Корвина преподнесли как несчастный случай, вспыхнувший из-за личной ссоры, и руководство ордена не стало выдвигать официальных обвинений. Предлог был вполне убедительным: негоже вносить раскол между защитниками перед лицом демонической угрозы.

Но молодежь свято верила, что верхушка просто спасовала перед Элбриджем.

Они даже близко не догадывались о правде.

Пока архиепископ уводил разгоряченных паладинов обратно, Элбридж негромко окликнул его в спину:

— Ваше Высокопреосвященство.

Старик вздрогнул и медленно обернулся.

— Не уделите мне время сегодня вечером? И было бы славно, если бы вы пригласили с собой глав остальных боевых орденов.

Отказать архиепископ не посмел:

— ...Хорошо.

Молодые рыцари за его спиной переглянулись и победно сжали кулаки — они решили, что сами наконец-то вынудили Элбриджа принести извинения.

***

В сумерках в полуразрушенный зал храма Ржавого Щита вошло около полутора десятков человек.

Сливки военных культов Солениона: старшие паладины и архиепископы.

Элбридж скользнул взглядом по гербам на плащах:

«Окровавленное Копье. Вестник Грома. А это... Неужто Меч, Рассекающий Камень? Думал, они давно загнулись. И Лавровый Венец тут как тут...»

Все они шли к алтарю с одинаковым видом: плечи расправлены, подбородки вздернуты, осанка победителей. Спектакль для толпы за окнами, не более.

Но стоило тяжелым дубовым дверям захлопнуться, как этот пафос испарился. Плечи гостей синхронно опустились, а взгляды уперлись в пол.

Они прекрасно знали, за чем их сюда позвали. И смотреть в глаза Паладину Безмолвия не смели.

Элбридж едва сдержал презрительный смешок.

Картина была до омерзения жалкой. И поражало то, насколько глубоко пустила корни эта гниль — здесь собрались представители чуть ли не каждого военного культа в городе.

Гости выстроились ровной шеренгой перед алтарем, робко ожидая его слова.

Элбридж сидел на грубом деревянном стуле, закинув ногу на ногу и подперев подбородок кулаком, молча сверля их тяжелым взглядом.

Тишина в зале звенела, словно натянутая струна.

Наконец один из вошедших — крепкий мужчина средних лет в доспехах с эмблемой рассеченного камня — не выдержал:

— Сэр Элбридж. Зачем вы собрали нас здесь?..

Элбридж медленно покачал головой:

— Нет. Не так. Разговор начинают не с этих слов.

— Что?..

— Первое, что должно слететь с ваших языков — это «спасибо».

Гости ошарашенно переглянулись. Ладно бы «простите», но «спасибо»?!

Пока они хлопали глазами, Элбридж поднял руку и выставил два пальца.

Затем загнул первый:

— Во-первых, вы должны поблагодарить меня за то, что я до сих пор не вынес ваше дерьмо на суд горожан.

Следом он загнул второй палец:

— А во-вторых — за то, что ваши головы всё еще держатся на плечах.

В глазах паладина Меча, Рассекающего Камень, вспыхнула ярость:

— Какова бы ни была ситуация, вы перегибаете палку!

— Думаешь?

Элбридж спустил ногу на пол, плавно поднялся и в два шага сократил дистанцию.

Рыцарь рефлекторно рванул руку к эфесу.

Но паладин был неизмеримо быстрее: ладонь Элбриджа намертво припечатала навершие меча противника сверху, не давая клинку выйти из ножен ни на дюйм.

В следующую долю секунды нога Элбриджа хлестко впечаталась в сустав противника.

ХРУСТЬ.

Окованное железом колено вывернулось в обратную сторону с омерзительным треском рвущихся связок и дробящихся костей. Под углом, абсолютно невозможным для живого тела.

— А-А-А-А-ХР-Р-Р! — взвыл рыцарь, рухнув на пол и хватаясь за изувеченную ногу.

Элбридж присел перед корчащимся паладином на корточки и тихо, с ледяной яростью прошипел ему прямо в побелевшее лицо:

— За последние двести лет вы — первые ублюдки, снявшие печати с демонов, которые не сдохли в первую же секунду после встречи со мной. Радуйтесь, твари.