Во всем Шанцзине сегодня не было человека более преисполненного гордости, чем Шэнь-ши, Се-му.

Когда-то она была простой деревенской женщиной. Ее муж, хоть и был начитан и искушен в канонах, происходил из обедневшего рода, не имел удачи на официальном поприще и в итоге довольствовался лишь должностью смотрителя. Шэнь-ши больше десяти лет тянула лямку в нужде, а затем по несчастью овдовела и несколько лет прожила в постоянном страхе. Однако на склоне лет судьба вознаградила ее: сын оказался выдающимся человеком. Сегодня, спустя десять с лишним лет, он не только получил титул вана и звание полководца, но и готовился взять в жены племянницу нынешней вдовствующей императрицы.

Несколько месяцев назад, когда Се Чанген сражался с Чжао-ваном, Се-му узнала о намерении вдовствующей императрицы заключить брачный союз. Вне себя от радости, она трижды отправляла гонцов к сыну, находившемуся в походе, понукая его согласиться. А когда на днях пришла благая весть о том, что свадьбе быть, она снова стала торопить сына, чтобы тот забрал ее в столицу.

Наконец всё свершилось. Сегодня евнух Ян, приближенный императрицы Лю, прибыл за Се-му, чтобы сопроводить ее во дворец: вдовствующая императрица желала обсудить дела предстоящей свадьбы с почтенной госпожой.

В такой торжественный день Се-му невольно вспомнила ту ванчжу из надела Чанша, которую сын когда-то лишил статуса жены. Подумать только, она ведь так горько умоляла ее вернуться, а та посмела отказать! Всякий раз, вспоминая об этом, Се-му чувствовала обиду и гнев, но сегодня она наконец ощутила, что месть свершилась.

Только такой брак был по-настоящему достоин ее сына, истинного дракона среди людей. А уж поведение евнуха Яна, приехавшего за ней, и вовсе можно было описать как подобострастное.

Любимец вдовствующей императрицы держался перед ней столь смиренно, что тщеславие Се-му в этот миг было удовлетворено без остатка. Она даже смогла простить сыну недавнее разочарование и обиду, вызванные его непокорным отказом забрать к ней внука.

Се Чанген проводил ее до дворцовых ворот и почтительно произнес:

— Матушка, входите во дворец и не спеша обсуждайте дела с вдовствующей императрицей. Когда я закончу со своими делами, я приду позже, чтобы забрать вас.

Евнух Ян, стоявший рядом, с улыбкой льстиво заметил:

— Давно слышал, что Цинь-ван — образец сыновней почтительности, и сегодня воочию убедился, что слухи не лгут. Почтенная госпожа столь благословлена судьбой, мало кто в мире может с ней сравниться.

Сердце Се-му еще больше преисполнилось гордости. Взглянув на сына, она негромко сказала:

— Ген-эр, не вини мать за то, что в этот раз я так сильно тебя торопила. Тебе уже немало лет, а в покоях пусто — это же никуда не годится! К тому же того ребенка я велела тебе забрать, а ты не слушаешь! Мать ведь беспокоится, всё ради твоего же блага!

Се Чанген с улыбкой ответил:

— Я знаю, что матушка желает мне добра.

Сказав это, он вдруг присел. Евнух Ян искоса глянул на него: оказалось, он убирал с туфли пожилой матери приставшую травинку. Сдув крохотную пылинку с края обуви, он поднялся и произнес:

— Евнух Ян, моя матушка не видела большого света. Если она допустит оплошность перед вдовствующей императрицей, прошу вашего снисхождения. Когда я приду за ней, я лично принесу извинения вдовствующей императрице.

Евнух Ян замахал руками:

— Вдовствующая императрица давно мечтала о встрече с почтенной госпожой. Сегодня ее желание исполнилось — это двойная радость, она будет только счастлива. Цинь-ван излишне беспокоится!

Спустя мгновение соглядатаи, скрывавшиеся в тени, передали императрица Лю: Се Чанген стоял у ворот, провожая взглядом мать, окруженную свитой, и ушел лишь тогда, когда она скрылась из виду.

И впрямь, великий почитатель родителей.

Императрица Лю смотрела на Се-му, которая сидела перед ней, чувствуя себя явно не в своей тарелке, и поддерживала беседу. В этот миг в душе императрицы боролись напряжение и восторг. Раз она решила использовать его мать как приманку, он, как и ожидалось, попался в ловушку.

Оказавшись в тупике, лучше пойти на риск, чем покорно ждать конца. Раз решение принято, нужно действовать быстро. Даже если он настороже, он никогда не догадается, что день, когда его мать прибыла в Шанцзин для обсуждения свадьбы, станет днем его смерти.

Вдовствующая императрица Лю помнила донесения: три года назад люди Цинь-вана опередили ее и захватили Се-му. Когда разнеслись вести о ее смерти, он даже готов был тайно пробраться в Восточную столицу, чтобы забрать тело.

Такой почтительный сын, если бы он почуял неладное, ни за что не отправил бы мать во дворец, подвергая ее опасности.

Ее план был продуман до мелочей. Стоит ему погибнуть, и оставшийся Чжао Ситай не будет представлять угрозы. По крайней мере, с ним будет куда проще совладать, чем с Се Чангеном.

С фальшивой улыбкой императрица Лю расспрашивала Се-му о здоровье и удобствах, а затем позвала свою племянницу, чтобы та засвидетельствовала почтение.

Се-му знала лишь то, что ее сын стал ваном, возвысился и стал важным сановником, фаворитом вдовствующей императрицы. Она и понятия не имела о его глубоко запрятанных амбициях и совершенно не чувствовала жажды крови, скрытой за улыбкой императрица Лю. Она давно мечтала поселиться в столице, и сегодня мечта сбылась. Вдовствующая императрица почитала ее как старшую, сын должен был жениться на знатной деве из императорского рода... Сидя в этом величественном золоченом дворце и купаясь во внимании, она чувствовала безмерное удовлетворение от того, что достигла таких высот.

Императрица Лю с улыбкой произнесла:

— Хоть во дворце и нет ничего диковинного, но пара мест весьма живописны. Почтенная госпожа здесь впервые, так что, когда обсудим свадьбу, я лично провожу вас на прогулку.

Се-му, разумеется, на всё соглашалась. Растроганная до слез, она проговорила:

— То, что мой сын берет в жены «золотую ветвь» императорского дома — это благословение, заслуженное им в прошлой жизни. Когда он придет за мной, я велю ему совершить больше земных поклонов перед вдовствующей императрицей. Впредь он будет служить вам и императору с удвоенным рвением, чтобы отплатить за вашу милость!

В сумерках Се Чанген прибыл во дворец за матерью. Ему сообщили, что она находится в Нефритовой беседке, и попросили пройти за ней туда.

Беседка с трех сторон была окружена водой, соединяясь с берегом лишь одной крытой галереей. Она походила на великолепный огромный корабль, дрейфующий на поверхности императорского пруда. В это время года здесь веял прохладный ветерок, приносящий умиротворение.

Евнух Ян ждал в конце галереи. Увидев издалека одиноко идущего Се Чангена, он поспешил навстречу и, указывая путь, с улыбкой произнес:

— Вдовствующая императрица обсудила дела с почтенной госпожой, а затем сопровождала ее на прогулке по саду. В добром расположении духа они выпили здесь по несколько чаш вина. Вдовствующая императрица всё еще там. Цинь-ван, следуйте за мной.

Из беседки в конце галереи доносились обрывки смеха Се-му, разносимые ветром.

Се Чанген прошел по галерее и вступил в беседку на воде. Он увидел императрицу Лю и свою мать, сидящих за одним столом, уставленным изысканными яствами. Меж ними сновали служанки, усердно прислуживая гостьям.

Се Чанген поклонился императрице Лю и сообщил, что пришел забрать мать. Вдовствующая императрица Лю с улыбкой велела ему подняться.

Сияющая Се-му радостно воскликнула:

— Ген-эр, ты пришел! О свадьбе уже договорились. Впредь ты должен служить с еще большим усердием, чтобы оправдать любовь вдовствующей императрицы...

Договорив, она поднялась, собираясь подойти к сыну, но внезапно путь ей преградил стоявший за спиной евнух.

Императрица Лю произнесла:

— Почтенная госпожа, не спешите. Посидите еще, ничего страшного, если уйдете чуть позже.

Се-му опешила и взглянула на сына. Се Чанген ответил:

— Не смею более утруждать вдовствующую императрицу. Я сейчас же заберу матушку.

Императрица Лю пристально смотрела на него, и улыбка на ее лице постепенно исчезла. Евнух Ян уже успел ускользнуть наружу, отдав приказ запереть ворота сада. Десятки стражников-убийц, заранее притаившихся под водой вокруг беседки, в мгновение ока вынырнули и ворвались через окна и двери. Мечи и копья окружили его со всех сторон, сверкая кровавыми отблесками в лучах заходящего солнца.

Се-му приоткрыла рот, но пришла в себя лишь тогда, когда евнух приставил нож к ее горлу. Краска сошла с ее лица, она смертельно побледнела и закричала:

— Ген-эр, спаси меня!

Се Чанген холодно произнес:

— Что это значит, вдовствующая императрица? Моя матушка впервые в столице, и вы устраиваете такой прием?

Императрица Лю, стиснув зубы, прошипела:

— Вор Се! Ты был лишь разбойником, если бы я не возвысила тебя, была бы у тебя нынешняя судьба? Ты не только не помыслил об ответной благодарности, но и дерзнул замышлять мятеж и захват трона! Я не потерплю этого! Сегодня твой смертный час!

Она приказала удерживать Се-му и отступать вместе с ней, велев немедленно расстрелять Се Чангена.

Се-му вскрикнула, умоляя о пощаде, и, закатив глаза, лишилась чувств. Десятки луков нацелились на Се Чангена, стрелы были наложены на тетиву.

В этот момент за спиной внезапно раздался шум, будто в сад ворвались тысячи воинов и коней.

— Вдовствующая императрица! Беда! — дрожащим голосом закричал вбежавший евнух Ян. — Люди Се Чангена прорвались внутрь!

Лицо императрицы Лю изменилось, но она тут же яростно выкрикнула:

— Взять этого мятежника живым! Тому, кто схватит его, будет пожалована великая на...

Ее голос оборвался.

Из угла водной беседки бесшумно вышел молодой евнух с самым обычным лицом. В его руке был кинжал, который он приставил к шее императрицы точно так же, как мгновение назад нож был приставлен к горлу Се-му. Без тени сомнения он полоснул по горлу. На шее императрицы Лю появилась тонкая, как нить, рана. Кровь сначала сочилась каплями, но вдруг разрез превратился в огромный распахнутый рот, из которого хлынул фонтан алой крови.

Вдовствующая императрица Лю рухнула на пол. Она вытаращила глаза, из ее рта доносились невнятные проклятия, она пыталась подняться, но тщетные усилия лишь заставляли кровь течь еще быстрее.

Наконец движения прекратились. Она лежала в луже крови неподвижно. Лишь ее губы, подобные губам умирающей рыбы на пересохшем берегу, еще медленно открывались и закрывались, но звуков уже не было слышно.

Императрица Лю, правившая государством более десяти лет от имени юного императора, сегодня пала жертвой собственного замысла.

Цао Цзинь громко провозгласил:

— Вдовствующая императрица Лю лишилась пути, захватила в заложники мать Цинь-вана и замыслила погубить верного подданного! Гнев людей и богов един! Цинь-ван лишь защищался! Присягните Цинь-вану — и сохраните жизнь! Кто посмеет шевельнуться — того ждет смерть!

Рот императрицы Лю, тщетно хватавший воздух, замер. Вокруг воцарилась гробовая тишина. Стражники с оружием переглядывались. Спустя мгновение кто-то один подал пример, и толпа набросилась на евнуха Яна, пытавшегося сбежать, изрубив его мечами. Затем они побросали оружие. Под звон падающей стали все пали ниц перед Се Чангеном:

— Мы готовы свидетельствовать в пользу Цинь-вана!

Его люди быстро заняли дворец. Императрица Лю, боясь утечки информации, не посвятила в план никого, кроме самых приближенных.

Яростные воины выбивали запертые двери. Сторонников императрицы Лю хватали и убивали. Народ в панике гадал, что за беда стряслась во дворце, а чиновники дрожали за свои жизни, боясь, что следующей выбитой дверью станет их собственная.

В ту ночь в Шанцзине объявили комендантский час. Город погрузился во тьму, которую прорезал лишь свет факелов патрулей, контролировавших все четверо ворот.

Се Чанген покинул дворец рано, оставив позади кровь и бойню.

С четырнадцати лет живя на острие клинка, он прошел через бесчисленное множество куда более жестоких заговоров и сражений. Сегодняшняя сцена была для него привычной и не вызывала лишних чувств. «Жизнь или смерть» — всего три слова, так просто.

Глубокой ночью он стоял на высокой городской башне Шанцзина, подставив лицо ветру и вглядываясь в далекое ночное небо. Позади него город с почти миллионным населением уже успокоился после смуты. Множество людей наверняка не могли сомкнуть глаз, в тревоге ожидая рассвета.

Его давнее желание вот-вот должно было исполниться. Стоило ему лишь кивнуть, и на рассвете его под торжественные возгласы возведут на трон. Он должен был бы ликовать.

Но в эту ночь, в этот миг он обнаружил, что радость была совсем не такой великой, как он представлял в юности. Она не шла ни в какое сравнение с тем восторгом, который он испытал в девятнадцать лет, когда на маленькой лодке сквозь речные пороги под луной плыл в удел Чанша просить руки своей невесты.

Оглядываясь назад на эти тринадцать лет, он понял, что всё это время словно находился на корабле: взойдя на борт, он думал о том, о чем должен, и делал то, что должен, неуклонно двигаясь к цели, не отвлекаясь ни на что иное.

Его чувства были полны горечи и смятения.

У подножия башни Лян Туань и другие гвардейцы, еще охваченные волнением после победы, в тишине ждали, глядя на одинокую фигуру своего господина на самой вершине города. Спустя долгое время Се Чанген, словно вспомнив о чем-то, спустился с башни, велел открыть ворота и, вскочив на коня, поскакал прочь. Гвардейцы поспешили за ним. Отъехав на приличное расстояние, они поняли, что путь лежит в сторону Западных гор. Он ехал в храм Хуфого.

Пустые горы казались омытыми тишиной, леса замерли. Величественные горные ворота храма Хуфого незыблемо высились под темно-синим небом, сливаясь с вершинами гор, словно они стояли здесь с сотворения мира.

Се Чанген велел людям ждать внизу, а сам поднялся по ступеням. Постучав в ворота, он назвался монаху и спросил о наставнике Хуэйцзи. Лишь произнеся это, он осознал свою дерзость — явиться с нежданным визитом в такую глухую ночь, поддавшись внезапному порыву. Он сказал:

— Если наставнику неудобно, я подожду здесь, у ворот, и нанесу визит на рассвете.

Монах взглянул на него и, сложив ладони, пригласил войти.

В ушах стояла тишина, прерываемая лишь звуком его собственных шагов да доносившимися из какого-то угла приглушенными ударами деревянной рыбы и пением мантр ночных молитвенников. Се Чанген шел через дзенские дворики, и когда достиг леса пагод на заднем склоне, глядя на молчаливые тени в ночи, вдруг почувствовал странное дежавю.

Словно очень давно он уже бродил по этому лесу пагод в такую же глубокую ночь. Но он тут же отогнал эту мысль. Он был здесь впервые. В эту особенную ночь, когда чувства его были столь сложны.

Его привели к келье в конце леса пагод. Монах поклонился и ушел.

Перед ним стояла простая квадратная келья. Простояв мгновение у входа, он шагнул внутрь и увидел зажженную масляную лампу и старого монаха, сидящего в позе лотоса на циновке. Се Чанген почтительно поклонился, извиняясь за столь поздний визит, и произнес:

— Си-эр просил меня передать вам поклон.

Сказав это и не дождавшись ответа от монаха, который продолжал сидеть с закрытыми глазами, он помедлил, но всё же задал вопрос, который три года лежал тяжким грузом в его сердце.

— Наставник, какая связь между этим ребенком и той женщиной, что забрала его у вас? Она говорила мне, что ребенок встретился ей случайно и они сошлись характерами, поэтому она попросила отдать его на воспитание. Но мне кажется, она что-то скрывает. Она всегда такая — никогда не скажет ничего прямо и до конца!

Он замолчал, не замечая ноток обиды в своем голосе.

Наставник по-прежнему безмолвствовал, словно пребывая в глубокой медитации.

Се Чанген вдруг осознал, что говорит слишком много. Но в тот же миг почувствовал, как на душе стало легче. Возможно, этой ночью он пришел сюда просто для того, чтобы найти хоть кого-то, кому можно было бы выговориться. Он не ждал, что старый монах развеет его сомнения или ответит.

Ему вообще не нужен был ответ.

Он просто сел напротив монаха.

— Наставник, эта женщина до смешного безрассудна. Знаете ли вы, что три года назад я гнался за ней до горы Цзюньшань? Не найдя лодки, я рискнул утонуть и стать водным призраком в озере Дунтин — я всю ночь плыл через реку. Я хотел умолять ее вернуться, и знаете, что она мне ответила? Она велела мне выбирать между Поднебесной и ею!

Он продолжил:

— Где в мире видана такая женщина! Неужели она мнит себя богиней, спустившейся с небес? Боюсь, даже богиня не посмела бы говорить в таком тоне. — Масло в лампе постепенно выгорело, пламя погасло. Келья погрузилась во тьму. — Почему она так со мной? Почему... Я не верю ни единому ее слову. Всё это лишь потому, что она хотела прогнать меня... Какая же она жестокосердная... Как в мире может быть такая безжалостная дева...

В темноте Се Чанген продолжал изливать душу старому монаху. Постепенно его тон сменился с негодующего на удрученный. Наконец, устав, он долго молчал, а затем горько усмехнулся:

— Наставник, сегодня я совершил великое дело, я получил желаемое, я безмерно счастлив! Отныне, ради ребенка, я не буду притеснять ее. Но я, Се Чанген, больше и взгляда в ее сторону не брошу! Прошу вас, наставник, будьте моим свидетелем. Если я не сдержу слова, то...

Он замолк, откинувшись на пол в темной келье. Он не помнил, когда в последний раз говорил так много за один раз. Внезапно он почувствовал себя одновременно глупым и смертельно усталым. Он медленно закрыл глаза и, уже погружаясь в сон, словно увидел, как лампа в углу, которая должна была погаснуть, вновь медленно затеплилась.

Он открыл глаза и обнаружил, что снова стоит под луной у реки, видя до боли знакомую картину. По реке катились мутные волны, а вдалеке по ночной воде скользила черная лодка, направляясь к озеру Дунтин. Он думал, что это те случайные люди, которых он видел тогда, но, присмотревшись, разглядел: юноша в синем одеянии, стоящий на носу, был им самим в девятнадцать лет.

Пораженный Се Чанген бросился вдогонку, окликая его, но юноша, погруженный в свои думы, словно ничего не слышал и, не оборачиваясь, уносился прочь по волнам.

Тот юноша с амбициями в сердце отправился свататься и получил желаемое. Спустя полгода после свадьбы он вернулся домой и наконец разглядел облик своей жены — ванчжу княжества Чанша. Она была не только сказочно красива, но и телом была именно такой, как ему нравилось. После брачной ночи он проникся к ней глубокой симпатией. Когда она, смущаясь, рассказала, что они встречались раньше под старым кипарисом на горе Цзюньшань, где он помог ей спасти упавшую с обрыва птичку, он вспомнил тот случай, но лишь улыбнулся, не придав значения — счел это милой женской сентиментальностью.

Через несколько дней ему нужно было уезжать. Мать велела ему взять в наложницы Ци Линфэн. Ему было неловко говорить жене об этом так скоро, но он всё же сказал, надеясь, что она согласится, а если нет — он придумает, как оправдаться перед матерью.

Она согласилась. Это удивило его, и он был благодарен ей за понимание. Так он взял Ци-ши. Он знал, что жена не в почете у его матери, что она терпит обиды, но она никогда не жаловалась. Он проникался к ней всё большей жалостью и любовью. В те годы, кроме редких случаев, когда нужно было отчитаться перед матерью, он почти не приближался к Ци Линфэн.

Позже она родила Си-эра. Они по-прежнему редко виделись: он возвращался наспех и уезжал через пару дней. Уезжая, он видел, как тяжело ей и сыну расставаться с ним. Но он не мог остановиться. Он думал, что восполнит это позже.

Но «позже» не наступило — она ушла.

Из-за внезапной случайности он поднял восстание раньше срока. Когда он перевозил жену и сына, их схватили люди Ци-вана. Ци-ван потребовал в обмен важный город, но он не мог согласиться. Он захватил единственного сына Ци-вана для обмена, но не знал, что у того есть еще один сын, живущий втайне. Дело затянулось. В то время он сражался на другом фронте. Затем Чжао Ситай внезапно умер от болезни. Ему нужно было немедленно спасать семью, и он решил штурмовать Пучэн. Он связался с Юань Ханьдином, который тоже хотел ее спасти, и велел ему действовать заодно с лазутчиком Цао Цзинем внутри города, пока сам вел войска на штурм. Но во время побега случилась беда: когда погоня настигла их, она, чтобы не обременять его, отослала сына и покончила с собой.

Ее тело враги вывесили на городской стене на три дня, и лишь после взятия города он смог предать ее земле. Тогда он не нашел в себе сил и смелости внимательно взглянуть на ее лицо. В глубине души он знал: если бы он уделил ей больше внимания при жизни, если бы подготовка к штурму Пучэна не была столь поспешной, всё могло бы сложиться иначе.

Став императором, он знал, что она наверняка ненавидит его за то, что он не приложил всех сил. Только тогда он понял, что Се Чанген на самом деле был трусом. Он строил для нее великолепные храмы и пагоды, окружил ее память небывалой роскошью, но так и не решился войти в ее поминальный зал, чтобы предстать перед ней. Много раз он бродил у входа, но в итоге уходил. Он был не только трусом, но и величайшим лицемером, который делал всё это лишь ради собственного успокоения, обманывая самого себя.

Их ребенок вернулся, но он молчал — он лишился дара речи. Се Чанген верил, что любит своего первенца. Позже у него родились другие сыновья, но больше всего он любил именно этого мальчика, оставленного его первой женой.

Он знал, что ребенок тоже ненавидит его, как и его мать. Первые несколько лет он пытался наладить отношения, но мальчик словно не давал ему шанса. У него было слишком много дел, и он боялся смотреть в эти глаза, так похожие на ее глаза. Так шли годы. Он успокаивал себя тем, что когда-нибудь обязательно восполнит ребенку всё утраченное. Он и помыслить не мог, что из-за дела Ци-ши случится такая трагедия.

Он узнал правду лишь несколько лет назад. Сначала он был в ярости, но его мать к тому времени перенесла удар, разум ее помутился, она никого не узнавала, кроме Ци-ши, и хотела видеть только ее. Ей оставалось жить всего пару лет. После долгих раздумий он так и не решился отнять жизнь у наложницы.

Он знал, что старший сын ненавидит его, но никак не ожидал, что за десять лет этот тихий и спокойный Си-эр возненавидит его настолько, что расстанется с жизнью прямо перед ним, заявив, что больше не желает быть его сыном.

В тот миг в темном зале, прижимая к себе остывающее тело юноши в белых одеждах, он испытал неописуемое раскаяние.

И именно в тот миг он окончательно увидел себя — каким он был на самом деле.

В глазах подчиненных он был мудрым вождем, в устах людей — великим монархом, в одах ученых — образцом сыновней почтительности. Она была единственной женщиной, которую он любил в этой жизни, но с первого дня их брака вся тьма его натуры — лицемерие, холодность, эгоизм, трусость и бессердечие — обрушилась на нее сполна.

Он глубоко раскаялся, но было слишком поздно. И его душераздирающая боль тогда только началась.

После этого он больше не призывал к себе наложниц. Прошли годы, ему было за сорок, он был еще полон сил, но государственные заботы и старые раны подкосили его. Пока тело страдало, два его оставшихся сына убивали друг друга в борьбе за трон, замышляя мятеж. В итоге один погиб, другой был лишен титула. Подавив стоявшие за ними силы в кровавой буре, он назначил наследником своего племянника.

Умирая в одиночестве, он вспоминал свою жизнь: казалось, он получил всё, но в конце не осталось ничего. Тогда он часто вспоминал свою рано ушедшую жену, ее сияющую улыбку под старым кипарисом на горе Цзюньшань, и сына, который в детстве не хотел его отпускать, цепляясь за ноги, но не смел плакать. Того самого сына, который, даже ненавидя его, в конце лишь срезал прядь волос, разрывая узы, и пощадил отца.

Основатель династии Великая Юань, император Се Чанген, провел последние дни жизни в храме Хуфого, в поминальном зале, который он когда-то построил для своей первой супруги.

Говорят, перед смертью он сжимал в руке лист тысячелетнего кипариса, присланный с далекой горы Цзюньшань. Последней волей императора было не тревожить покой души покойной императрицы: их похоронили раздельно, а этот лист кипариса положили в гроб вместе с ним. Новый император и придворные не поняли смысла этой воли, но исполнили ее в точности. Лишь немногие, знавшие дела былых лет, догадывались: император боялся, что ненависть супруги к нему не угасла, и потому не посмел лечь с ней в одну могилу. Позже ходили слухи, что перед смертью он велел монахам Хуфого совершить обряд, моля о перерождении, в котором он готов отдать всё, лишь бы снова встретиться с ней и искупить вину этой жизни. В официальных хрониках об этом вздоре не написали, но в народных преданиях об этом вспоминали с восторгом, дивясь тому, что суровый и стальной император-основатель на деле был великим однолюбом, чья любовь, к несчастью, была лишена взаимности в этой жизни.

— Рассвело, почему благодетель не просыпается? — внезапно раздался голос у него над ухом.

Се Чанген резко открыл глаза и обнаружил, что за окном уже совсем светло. Он встретился взглядом со старым монахом, который смотрел прямо на него. Всё его существо еще было охвачено той невыносимой болью, телесной и душевной, что он испытал перед смертью в видении.

Бледный, покрытый холодным потом, он неподвижно смотрел на монаха, словно душа его еще не вернулась в тело. Спустя долгое время он, кажется, наконец что-то осознал и дрожащим голосом спросил:

— Наставник, что это было...

Наставник поднялся с того места, где медитировал всю ночь, и с улыбкой ответил:

— Что на сердце днем, то и в грезах ночью. Благодетель просил совета — вот вам и ответ.

Сказав это, он вышел из кельи.

Се Чанген застыл, словно пораженный громом. Наконец он понял. Она пришла из того другого мира, где были он, она и их сын. Те события, его раскаяние и боль, для нее были кровоточащей, живой раной, терзающей ее по сей день!

Все прошлые события снова пронеслись перед его глазами.

Он прожил жизнь другого человека с тем же именем. Тот человек не был им, но в то же время это был именно он сам. Это была его иная судьба. В череде вспышек памяти он вспомнил их первую встречу на горе Цзюньшань в этой жизни, ее внезапный уход, ее стремление держаться от него подальше, ее ненависть к мечу Цинъюнь, ее робость и нежелание сближаться, когда они были вместе... Вспомнил тот бездонное отчаяние в ее глазах, когда Си-эр потерялся и она ударила его шпилькой, вспомнил те слова, что она сказала ему три года назад на горе Цзюньшань...

Глаза Се Чангена налились кровью, он почувствовал резкую боль в груди, а во рту — привкус металла.

Он медленно сглотнул подступившую к горлу кровь и замер, скрючившись, с бледным, как у мертвеца, лицом, не шевелясь.

---