Рана его была не велика, но глубока. Более всего опасались внутреннего кровотечения, которое могло не остановиться, или же загноения, из-за которого рана долго не заживала бы. Появление любого из этих признаков означало смертельную опасность.

После той ночи евнух доложил: хотя император по-прежнему ежедневно занимался государственными делами, он стал прислушиваться к наставлениям лекарей и каждый вечер ложился отдыхать пораньше.

Ежедневные отчеты императорских лекарей подтверждали слова евнуха. Рана не воспалилась. Лекари говорили, что благодаря тщательному уходу в последние дни состояние Его Величества постепенно улучшается. Они не смели утверждать, что в будущем не останется никаких последствий, но, судя по самой ране, прогнозы были благоприятными.

Независимо от того, исходила ли забота Му Фулань о жизни и благополучии этого человека от чистого сердца, лишь исходя из его статуса — верховного правителя новой династии — он был подобен незыблемому столпу, фундаменту общей стабильности.

На следующий день после его ранения, когда он лежал без сознания, Му Фулань, дабы его отсутствие не вызвало подозрений у министров, тайно призвала Лю Аня. Она открыла ему правду и велела помочь скрыть прозошедшее.

С того самого дня, как Си-эр был возведен им в сан наследного принца, Му Фулань, даже вопреки своему желанию, оказалась неразрывно связана с этим человеком. Естественно, она желала ему всяческого блага.

Теперь, когда его рана наконец пошла на поправку, она не успела даже вздохнуть с облегчением, как возникло другое дело, потребовавшее всех ее сил.

Мать Се Чангена в тот день подверглась нападению Ци-ши. Хотя после того, как лекари привели ее в чувство, на первый взгляд казалось, что серьезной беды нет, с тех пор женщина стала крайне мнительной и часто не могла сомкнуть глаз всю ночь. Му Фулань вместе с лекарями осматривала ее и выписывала множество успокоительных снадобий, но они почти не помогали. Болезнь то отступала, то возвращалась, и в итоге несколько дней назад произошел несчастный случай.

В тот день слуги поспешно доложили: впав в забытье, вдовствующая императрица задремала, а когда открыла глаза, увидела перед кроватью служанку. Возможно, свет дворцового фонаря падал слишком тускло, но она в исступлении принялась утверждать, что это Ци-ши. В порыве ненависти и сильного волнения она неловко соскользнула с постели и ударилась головой о край кровати. Когда слуги общими усилиями подняли ее с пола, выяснилось, что ее разбил паралич — половина тела онемела, а рассудок помутился. Она отчетливо помнила лишь Се Чангена и Си-эра, а порой не узнавала даже А-Мао, которая была при ней долгие годы.

Раны Се Чангена еще не затянулись, а дел в совете ежедневно было невпроворот. После несчастья с матерью он стал еще более занят, разрываясь между залом приемов, императорским кабинетом и дворцом вдовствующей императрицы. Всего за несколько дней он заметно осунулся.

Му Фулань не могла оставаться безучастной и сама стала ухаживать за больной у ее постели. Си-эр, зная, что бабушка узнает его, каждый раз по возвращении с учебы обязательно приходил навестить ее вместе с матерью.

Так незаметно пролетел месяц. Несмотря на все усилия Му Фулань и лекарей, паралич матери Се Чангена не отступал, она была прикована к постели. В моменты просветления она вела себя тихо, но когда сознание ее туманилось, ухаживать за ней становилось тяжким трудом.

С тех пор как свекровь слегла, Му Фулань, помимо самых необходимых дел, проводила во дворце вдовствующей императрицы почти все время с утра до вечера.

В тот день лишь к часу хай (п.п.: 21:00-23:00) мать Се Чангена наконец уснула. Му Фулань, забрав Си-эра, вернулась к себе. Проводив сына в боковое круло отдыхать, она вошла в свои покои.

Чувствуя крайнее изнурение, она приняла ванну при помощи служанок и легла в постель. Сил не оставалось ни на какие думы; закрыв глаза, она погрузилась в глубокий сон. Но вскоре ее разбудил слуга из дворца вдовствующей императрицы. Он сообщил, что Ее Величество только что очнулась и снова приняла прислужницу за Ци-ши. Она была в ярости, и напуганные слуги первым же делом прибежали к императрице за помощью.

Му Фулань тотчас поднялась, оделась, небрежно заколола длинные волосы и поспешила туда.

А-Мао вышла встречать ее с заплаканным лицом:

— Императрица, госпожа даже меня совсем не узнает! Я знаю, как вы измучились за это время, но здесь ее никак не удается успокоить. Боюсь, если так пойдет и дальше, случится беда. Его Величество... вы же сами приказывали, чтобы по пустякам его не тревожили, вот мне и пришлось снова звать вас.

Му Фулань ответила, что в этом нет ничего страшного, и вошла внутрь. Она увидела мать Се Чангена, полулежащую в изголовье. Половина ее тела была неподвижна, но другая рука, сохранившая силу, указывала на стоящую на коленях служанку. Она сбивчиво бранилась:

— Ци-ши! Мой сын — император, а ты все не упокоишься! Как ты смеешь приходить сюда, чтобы вредить мне? Хочешь погубить моего сына? Люди! Схватите ее, убейте...

Она кричала, с силой колотя рукой по ложу, лицо ее искажал гнев.

Служанка в ужасе пыталась оправдаться, твердя, что она не Ци-ши, и молила о пощаде. Услышав шаги, она обернулась и, увидев Му Фулань, подползла к ней, обливаясь слезами и умоляя о спасении.

Му Фулань велела служанке удалиться, а сама достала золотые иглы. Она приказала слугам уложить больную ровно, чтобы провести иглоукалывание.

В такие минуты ярости успокоительные отвары не действовали — мать Се Чангена просто отказывалась их пить. Лишь воздействие на точки золотыми иглами могло вернуть ей покой.

А-Мао и дворцовые слуги знали, что делать, и поспешили на помощь. Пока А-Мао пыталась ласково успокоить госпожу, слуги хотели придержать ее здоровую руку. Но внезапно глаза вдовствующей императрицы впились в приближающуюся Му Фулань. Откуда только взялись силы: она рванулась на постели и здоровой рукой яростно полоснула Му Фулань.

На тыльной стороне ладони Му Фулань мгновенно проступили кровавые борозды. Кровь медленно сочилась, и раны обжигало острой болью.

— Ваше Величество, что с вами! — вскрикнула А-Мао и в слезах взмолилась: — Вдовствующая императрица, умоляю вас, успокойтесь! Императрица пришла лечить вас!

Мать Се Чангена холодно усмехнулась:

— Что ты смыслишь! Думаешь, я ее не узнаю? Она — не добрая душа! Она украла у меня сына! Мой сын всегда был послушным, всегда внимал моим словам, но из-за этой женщины... она обольстила его, и он перестал меня слушать! В его глазах больше нет родной матери! Я прибью ее...

Она отчаянно сопротивлялась, пытаясь снова наброситься на Му Фулань, но подбежавшие слуги крепко прижали ее к постели. Тело ее было обездвижено, но взгляд, направленный на Му Фулань, по-прежнему был полон омерзения.

Му Фулань слегка нахмурилась. Достав платок, она вытерла окровавленную руку, после чего уверенными движениями ввела иглы в нужные точки.

Спустя мгновение мать Се Чангена начала затихать. Глаза ее закрылись, она что-то невнятно пробормотала и в конце концов погрузилась в тяжелый сон.

Собрав вещи, Му Фулань велела слугам дежурить у постели, сменяя друг друга.

А-Мао с покрасневшими глазами проводила Му Фулань до выхода. Успокоив служанку парой слов, императрица направилась обратно во дворец Цзывэй.

Войдя в спальню, она отпустила служанок отдыхать. Омыв руки, она не чувствовала сонливости. Оставшись одна перед светильником, она долго смотрела на пламя. Когда боль в руке усилилась, она заметила, что царапины начали опухать. Она поднялась, чтобы найти баночку с мазью, снимающей боль и выводящей яд.

Открыв ларец, где обычно хранились лекарства, она не нашла нужного средства. Только тогда она вспомнила, что несколько дней назад одна из служанок оступилась на лестнице в темноте и содрала кожу. Мазь была отдана ей.

Му Фулань закрыла ларец. Среди ночи ей не хотелось поднимать переполох и посылать кого-то в императорскую аптеку.

Она взяла чистый платок, намереваясь просто обернуть им руку до утра, как вдруг у входа в спальню раздались тихие шаги. Му Фулань медленно повернула голову.

В тени, куда не доставал свет дворцовых ламп, возник силуэт. Замер на мгновение и медленно двинулся к ней. Свет ламп постепенно выхватил лицо мужчины — осунувшееся после тяжелой болезни, с чертами лица, ставшими еще более резкими, подобными острию меча.

Он пришел.

Прошло много времени. С той самой ночи, когда он пришел в себя и покинул ее покои в пятую стражу, он впервые переступил порог ее спальни.

Каждый день он трудился допоздна и оставался ночевать во дворце Юаньчэнь. Поговаривали, что среди слуг ходили слухи, будто император не жалует императрицу. Якобы ее привезли из Чанша в столицу и возвели на престол лишь ради наследного принца.

Однако вскоре до Му Фулань дошел и другой слух.

Рассказывали, что однажды ночью служанка из дворца Юаньчэнь, уповая на свою красоту, решила «согреть постель» императору, пока тот допоздна проверял доклады. В ту же ночь евнухи вытащили ее вон, и больше ее никто не видел. Шептались, что ее причислили к недобитым шпионам. Каков был ее конец, нетрудно догадаться. После этого случая все служанки замерли в страхе, не смея даже помыслить о чем-то недозволенном.

А следом поползли новые слухи: мол, император не заводит гарем и держит при себе лишь императрицу, а не ночует в дворце Цзывэй не потому, что она ему не мила, а совсем наоборот — это императрица холодна к Его Величеству и согласилась стать хозяйкой Дворца лишь ради сына.

Разумеется, эти толки о загадочных отношениях императорской четы проносились как ветер и затихали — в холодном дворце со строгими правилами никто не смел обсуждать подобное открыто.

Му Фулань тихо опустила раненую руку, скрыв ее в рукаве.

Се Чанген остановился в нескольких шагах от нее. Помолчав, он произнес:

— Я только что закончил дела и зашел навестить мать. А-Мао мне все рассказала...

Его взгляд скользнул по ее лицу, по распущенным черным волосам и опустился на рукав, скрывающий руку.

— Что с твоей рукой? — его голос прозвучал глухо и напряженно.

— Пустяки. Лишь немного содрана кожа, через пару дней заживет, — улыбнулась Му Фулань.

Он подошел ближе и наконец замер прямо перед ней.

— Позволь мне взглянуть.

В его голосе сквозила горечь и сострадание, которые он, возможно, и сам не до конца осознавал. Помедлив, он протянул к ней руку.

Однако Му Фулань отступила на шаг, пряча руку за спину. На ее лице играла вежливая улыбка:

— Просто царапина, я уже обработала ее. Все в порядке, смотреть не на что.

---

Он смотрел на нее, и его рука замерла в воздухе. Спустя мгновение он медленно опустил ее и раскрыл другую ладонь, которую до этого сжимал в кулак.

Там лежал изящный маленький флакон.

— Это лучшая «Нефритовая мазь», недавно приготовленная в аптеке. — Он отставил лекарство. — С завтрашнего дня тебе больше не нужно ходить туда. Я не хочу, чтобы ты так изнуряла себя. При ней есть лекари и слуги. Я и сам буду навещать ее, — сказал он.

— Благодарю Его Величество за заботу, — тихо ответила Му Фулань, опустив глаза и не помышляя о возражениях.

Се Чанген не уходил. Он продолжал смотреть на нее в молчании. Как раз в тот момент, когда Му Фулань уже хотела сказать, что устала и желает отдохнуть, он заговорил:

— Через несколько дней вожди племен Саньмяо с юго-запада, а также… — Он запнулся, словно наконец решившись на что-то важное. — ...а также Юань Ханьдин прибудут в столицу с поздравлениями. Юань Ханьдин оказал немалые услуги наделу Чанша. Скажи, какой титул ты хочешь для него? Проси что угодно — если это в моих силах, я не поскуплюсь.

Услышав это имя, она мгновенно вскинула голову. В ее глазах промелькнула тень улыбки — искренней, радостной улыбки, которую он никогда прежде от нее не удостаивался. И какое право имел этот человек вызывать у нее такую радость? Раньше даже тем, кто спасал ее и сына из огня и воды, был не он, ее муж.

Се Чанген вглядывался в эти прекрасные глаза, и его грудь снова сдавило невидимой тяжестью. Внутренности, еще не исцелившиеся от ран, отозвались глухой, ноющей болью.

---