Мир полон неожиданностей, но на этот раз масштаб был иным. Не какой-нибудь маленький город-государство, а одна из мировых держав — Соединённые Штаты.

Кто бы мог представить, что их спасёт всего один человек из мира финансов? Такое бывает разве что в романах.

И всё же.

Это невозможное сейчас с размаху, «раз — и готово», проворачивал не кто иной, как Дж. П. Морган.

«Вот поэтому-то потомки и плодят безумные теории заговора…»

Прошло две недели с тех пор, как Дж. П. Морган вышел на передовую. Индекс Доу-Джонса, побывавший на самом дне, за это время восстановился уже на шестьдесят пунктов.

Ну а благодаря этому… Мой кошелёк снова начал стремительно толстеть.

Десять миллионов долларов — в стабилизационный фонд. И ещё десять миллионов — на скупку трастов, брокерских контор, банков и прочих финансовых учреждений Восточного побережья.

Итого — двадцать миллионов долларов, которые эта финансовая паника временно выдернула из моих рук и связала с рынком.

Но это были далеко не все мои деньги. Если учесть, что капитал вырос до сорока миллионов, то разве не остаётся ещё двадцать?

Их я снова доверил Ливермору. И Ливермор, не обманув моих ожиданий, вновь приносил прибыль.

«Ливермор — гений. Эта инвестиция окончательно меня в этом убедила».

Он, в отличие от Доктора Дума, не твердил из раза в раз одни лишь мрачные прогнозы. Напротив — он фанатично верил в торговлю по тренду. А значит, в нынешней ситуации — не шорт, а лонг. То есть не короткие продажи, а активную скупку акций.

Обладая сердцем хищника, Ливермор снова пошёл ва-банк, смело используя кредитное плечо.

Он сосредоточился на покупке акций финансовых компаний и горнодобывающих предприятий — тех, что сильнее всего пострадали при падении. Как он и предполагал, именно эти два сектора во время отскока взлетели особенно резко, принеся мне внушительную прибыль.

«Но это ещё не конец».

Америка вернётся к прежнему максимуму — к отметке Доу-Джонса в сто пунктов — в течение года. Экономика страны восстановится примерно к следующему году.

«Снаружи всё ещё тяжело, но на фондовом рынке уже праздник».

Иначе и быть не могло.

Фондовый рынок — это опережающий индикатор. Пока было ясно, что экономику ждёт крах, котировки падали без остановки. Но стоило Моргану предложить меры, из-за которых восстановление экономики стало выглядеть быстрым и реальным, как Нью-Йоркская биржа тут же начала заранее отыгрывать этот позитив.

Я собирался выйти из отеля и, мельком взглянув в окно, подумал:

«Как и подобает стране капитализма — её истинное лицо предельно откровенно».

Рынок акций постепенно оживал, но на улицах по-прежнему было полно безработных. Экономика всё ещё находилась в рецессии. Бесплатные столовые для нуждающихся изо дня в день были переполнены.

«Безработных становится всё больше, но, как ни парадоксально, богатые из-за этого кризиса стали ещё богаче».

Конечно, часть состоятельных людей обанкротилась и ушла в небытие истории. Но большинство, несмотря на кризис, удвоит свои активы.

И я — один из них.

— Ваше Высочество, сюда, пожалуйста.

Я часто бывал в Нью-Йорке, поэтому решил выйти и присмотреть здесь недвижимость. Вечно жить в отелях невозможно. Когда я приезжал в Нью-Йорк, мне нужно было собственное место, где можно было бы остановиться.

Я вместе с риелтором колесил по Манхэттену, присматриваясь к достойным вариантам.

— О, Джаннини?

— Ваше Высочество? Вот уж не думал встретить вас здесь снова.

Хорошая недвижимость всегда притягивает хороших покупателей. Джаннини тоже не мог постоянно жить в отелях, когда приезжал в Нью-Йорк, и подыскивал себе второй дом.

Мы ходили вместе и разговаривали о том, о чём раньше не успели.

— Ваше Высочество.

— Слушаю.

— Вы всё так же заняты в последнее время?

— Ещё бы.

Последние две недели я действительно жил в безумном ритме. Даже когда меня почти силком поселили в доме Моргана, я не спал ночами, встречаясь с людьми. Но стоило мне оттуда выйти, как стало ещё хуже.

Все наперебой слали приглашения, пытаясь затащить меня к себе в дом.

— Знаете, о чём меня сейчас чаще всего спрашивают при встречах? Все начинают с расспросов о вас, Ваше Высочество.

— Ха-ха… вот как?

— Да. Особенно допытываются, какой тип женщин вам нравится. Чёрт побери… людишки не по чину лезут.

Если подумать, в последнее время всё больше людей пытались познакомить меня с потенциальной будущей супругой. Тот же Пол Варбург, эмигрировавший из Германии и присутствовавший на встрече семерых, трижды предлагал познакомить меня со своей младшей сестрой.

Другой участник — Джеймс Хилл — как бы невзначай протянул мне фотографию своей внучки, спрашивая, не хотел бы я с ней встретиться.

«Даже Ротшильды, говорят, расспрашивают обо мне — о женщинах и о здоровье».

Впрочем, это неудивительно.

Я — один из немногих принцев в мире и один из самых богатых людей Америки. Если не считать цвет кожи, как жених или зять я — идеальный вариант.

«Со временем моя ценность будет только расти».

Мужчины и женщины равны, но физиологические различия никуда не исчезают. У женщин есть ограниченный детородный период. А мужчины в этом смысле «относительно» свободны.

«Чем выше социальный слой, тем меньше в браке любви и тем больше бизнеса».

Особенно это касается европейских королевских домов. Право наследования трона там — часть приданого. Западные люди любят тешить себя иллюзиями, но на деле здесь происхождение при браке учитывают куда строже, чем в Корее.

«А у меня есть многое».

Я уже был женат, но детей у меня нет. Если я умру, всё моё состояние унаследует жена. Условия, от которых невозможно не возжелать.

— Ваше Высочество, я уже упоминал… у младшей сестры моей жены…

Вот так.

Даже Джаннини при каждом удобном случае рекламировал свою свояченицу.

— Виола, верно?

— Да. Почему бы вам не встретиться с ней?

Ах…

Та самая красивая свояченица?

Насколько помню, при личной встрече она была не в моём вкусе…

— Я подумаю.

В таких случаях лучше всего сделать вид, что размышляешь, и уйти от прямого ответа. Я снова уклонился от знакомства с сестрой жены Джаннини и продолжил осматривать недвижимость Нью-Йорка.

* * *

Вернувшись в отель, я обнаружил два письма.

Одно — из Германии.

Другое — от русского императорского двора.

Я первым открыл германскую телеграмму. С Вильгельмом II я был знаком, и он казался мне куда более удобным собеседником.

Хм…

Как и ожидалось, в начале письма шли дежурные расспросы о здоровье. А затем — поток характерных для кайзера фантазий.

«Этому человеку не надоедает…»

Та самая проклятая теория «жёлтой угрозы». Кайзер снова внушал мне, что Японская империя плетёт заговоры и что её следует опасаться. Упомянув и США, где я сейчас находился, он просил меня помочь Германии сдерживать Японию.

«Если бы я поддавался на такое, то сделал бы это уже давно».

Я и без того относился к Японии с величайшей осторожностью. Но подобные фантазии кайзера мне не нравились. Необоснованные страхи, напротив, подталкивали Америку к сближению с Японией.

Усмешка уже готова была сорваться с моих губ, но тут мой взгляд зацепился за одно слово.

«Хм? Кандо?»

Я уже хотел отмахнуться от всей этой чепухи, ругая себя за зря потраченное время, но содержание письма выглядело иначе, чем прежде.

«В прошлый раз он говорил о Панаме…»

А теперь приводил в пример Кандо.

Кайзер писал, что Япония, стремясь расширить влияние в Китае, особенно в Южной Маньчжурии, направляет войска в район Кандо.

— Есть здесь кто-нибудь?

— Вы звали, Ваше Высочество?

Чхве Хён У, только что прибывший в Нью-Йорк с Запада, откликнулся на мой зов.

— Принеси мне карты. Не мировую — ту, что ты показывал три дня назад. Карту наших земель.

— Есть.

Он тут же подал мне свежую карту этого года. По его словам, её привёз из Кореи Ан Чхан Хо.

— Кандо… Кандо…

Я внимательно изучал карту, повторяя название, и тут Чхве Хён У, стоявший рядом, указал на правый верхний угол.

— Ваше Высочество, если речь идёт о Кандо… возможно, имеется в виду Северный Кандо, отмеченный здесь?

— Хм… пожалуй, ты прав.

Небольшой административный район над Хамгёндо. На другой карте он даже был закрашен цветом. Очевидно, так обозначали, что Кандо — территория Корейской империи.

«Я слышал, что Корея делится на восемь провинций…»

Я — кореец во втором поколении, выросший в Америке, и мои знания ограничены, но основы я знал. Названия административных единиц — тоже. Но слово «Кандо» я слышал впервые.

Моё недоумение тут же рассеял Чхве Хён У.

— Кандо — это северная территория, из-за которой у нас идёт территориальный спор с империей Цин. Они считают её своей, мы — своей.

— Вот как?

— Да. В 1902 году наше государство назначило управляющего Кандо и стало активно отстаивать свои права на эту землю.

Граница между Цин и Кореей проходит по рекам.

На западе — Амнок.

На востоке — Туман. (п.п. на русском - река Туманная)

Исток Амнока ясен.

А вот у Тумана несколько истоков, да и само название реки стороны трактуют по-разному. Из-за этого спор продолжается до сих пор. Поэтому, если сравнить разные карты, границы там каждый раз отличаются.

Чхве Хён У на мгновение задумался, а затем назвал имя человека, находившегося на Западе.

— Кстати… ходят слухи, что управляющий Кандо — Ли Бом Юн — сейчас находится в Сан-Франциско.

— Ли Бом Юн?

— Да. Он решительно выступил против Эльсского и Чонмийского договоров, создал добровольческие отряды. Недавно скрывался в Приморье, а теперь, говорят, прибыл в США, чтобы встретиться с вами.

Значит, он пришёл просить денег на содержание ополчения.

Что ж.

Когда буду на Западе, стоит встретиться и с ним, и с Идзавой.

Я сложил карту пополам и передал её Чхве Хён У.

— Начнём с ответа кайзеру. Похоже, тебе придётся потрудиться.

— Отдайте приказ.

— В Нью-Йорке живёт человек по имени Ли Виджон. Он владеет семью языками. Работай с ним.

Я кратко изложил, что должно быть в ответном письме.

— Кандо — территория Корейской империи. Приложи карту и соответствующие материалы. Напиши кайзеру, что Япония ввела туда войска именно потому, что это наша земля.

— Есть.

— Если он захочет протестовать, пусть начнёт с навязанных силой Эльсского и Чонмийского договоров. Их незаконность — смотри мою речь в Гааге.

Чхве Хён У с тревогой спросил:

— Но, Ваше Высочество… откликнется ли кайзер на ваш ответ?

— Это не имеет значения.

Всё равно мы сейчас не можем контролировать эту землю. Кто-то из трёх — Цин, Япония или Россия — будет ею управлять.

— Важно лишь одно: я заявил, что эта земля — наша. Что Кандо принадлежит нам.

Тогда, когда Корея станет независимой, мы сможем на законных основаниях требовать её обратно.

Я продолжил инструкции:

— Ах да… свяжись с братьями Райт и узнай, на каком этапе сейчас разработка самолёта. Если упомянуть это вместе с вопросом Кандо, кайзер не сможет сделать вид, будто ничего не слышит.

Кайзер проявлял к самолётам исключительный интерес. В конце своей телеграммы он даже спрашивал о ходе разработки летательного аппарата, который я показывал ему во время поездки по Европе.

«Хорошо, что я тогда «продал» ему эту идею».

В Германии я подчёркивал: наши боевые самолёты смогут не только вести разведку, но в будущем и уничтожать вражеские корабли. На фоне британского флота положение немецких ВМС было плачевным. И потому кайзер просто не мог не заинтересоваться авиацией.

«Если мы начнём экспортировать самолёты, первым покупателем станет Германия».

Ни одна другая европейская страна не проявляла такого интереса. Как в короткие сроки нарастить морскую мощь? Для Германии ответ был один — усиление авиации.

«Если у него есть хоть капля политического чутья, он частично примет мои требования. Но… почему в самом конце он спрашивает о моём возрасте?»

Я ожидал очередных странных комплиментов про мои руки или ещё какой-нибудь нелепости. Но вместо этого — дата рождения?

С лёгким недоумением я отложил телеграмму кайзера и вскрыл письмо из России.

* * *

Письмо из России оказалось ещё менее содержательным, чем германское. Начиналось оно, разумеется, с приветствий. А затем — сплошные упрёки.

Николай сетовал, почему во время визита в Европу я не заехал в Россию, и просил в ближайшее время посетить Российскую империю. Подробности мне сообщил русский дипломат, передавший письмо.

Пока я отсутствовал в отеле, осматривая недвижимость, они приходили сюда и настойчиво расспрашивали Чхве Хён У о моих инвестициях.

«Похоже, они срочно хотят заполучить меня для управления своими активами».

Морган прославился в Европе как финансовый гений и стал управлять имуществом Ватикана и итальянского королевского дома. Если он смог, то и я смогу. Моей репутации, распространившейся до самой Европы, для этого вполне хватало.

«Нужно будет в ближайшее время заехать в Россию».

По сравнению с Западной Европой экономика России была отсталой. Но пусть страна и бедна — богатства русского императорского дома превосходили многие другие. Если взяться за их управление, можно неплохо заработать.

«Я бы отправился хоть сейчас, но…»

Пока нельзя.

Я слишком долго отсутствовал на Западе — на своей, по сути, вотчине. Нужно лично проверить, как там идут дела, и заняться разрастающейся корейской диаспорой.

«Говорят, поток иммигрантов в последнее время резко увеличился…»

Зажиточные корейские купцы массово переезжали в США. И все они хотели встречи со мной. Как с опорой диаспоры и более опытным переселенцем, они наверняка искали советов.

— Ваше Высочество.

— Что случилось?

— В холле отеля вас ждут.

— В холле? Кто?

Я спустился и увидел знакомое лицо.

— Приветствую вас, Ваше Высочество.

Министр финансов Кортелью.

Он протянул мне руку.

— Похоже, вам придётся отправиться со мной в Вашингтон.

— По какой причине?

— Президент желает побеседовать с вами.

Что? Рузвельт — со мной?

— Каково ваше решение? Вы останетесь в Нью-Йорке… Или отправитесь со мной в Вашингтон?