— Здравствуйте, господин государственный секретарь Элиу Рут.

Пока Ито Хиробуми, ломая голову, искал выход из положения, сотрудники японского МИДа, находившиеся на родине, уже переправились через Тихий океан в Сан-Франциско.

Они прибыли, чтобы вместе с дипломатами федерального правительства США обсудить американо-японское джентльменское соглашение.

— Рад встрече, господин министр иностранных дел Такахара.

Рут, прищурившись, внимательно разглядывал состав японской делегации, прибывшей в Сан-Франциско. Почему-то ему казалось, что её облик заметно изменился.

«Из-за того случая?»

Рут предположил, что нынешний состав делегации — следствие той самой Гаагской мирной конференции, где Ли Кан произнёс свою знаменитую речь.

Ведь японские элитные дипломаты, направленные тогда специальными посланниками, отсутствовали здесь все до единого.

«Международное мнение, конечно, сильно ухудшилось… но разве из-за этого стоило менять даже верхушку перед переговорами?»

Японский кабинет отправил в отставку всех по дипломатической линии — от спецпосланника Хондзё Сатоси до министра иностранных дел Хаяси Тадасу.

Вспомнив это, Рут протянул японским дипломатам руку для рукопожатия.

— Господин Такахара, вы, говорят, прибыли сюда сразу после вступления в должность?

— Да, именно так.

— Вам, должно быть, пришлось нелегко. При таком форсированном графике можно и здоровье подорвать.

— Ничего страшного. Это вполне можно выдержать.

— Да что вы, «ничего»! Даже перелёт через Атлантику — мучение, а Тихий океан куда шире и тяжелее.

— ……

— Ну что ж, давайте присядем. Вы проделали долгий путь, должно быть, сильно устали.

Элиу Рут был чрезвычайно благосклонен к Японии. Как и многие американцы той эпохи, он был так называемым «вапанизом». Возможно, именно поэтому он проявлял к японским дипломатам столь явное внимание и заботу.

(п.п. вапаниз — слово образовано путем слияния слов white (белый) или wannabe (хочу быть) и Japanese (японец). оно использовалось для описания фанатов, которые идеализируют Японию, вставляют японские слова в свою речь (часто невпопад) и заявляют, что хотели бы родиться японцами.)

— Господин государственный секретарь.

— Да, прошу вас.

— Перед официальным заседанием я хотел бы обменяться с вами парой слов в неформальной обстановке.

— А… из-за нескольких новых пунктов, верно? Что ж, так и сделаем. Я попрошу сотрудников выйти.

Такахара довольно хорошо владел английским. Поэтому он мог свободно разговаривать с Рутом без переводчика.

Клац.

Дверь зала заседаний закрылась. Внутри остались лишь Такахара и Рут.

— Господин министр… ходят слухи, что в Конгрессе США принят новый иммиграционный закон.

Такахара чуть придвинулся к Руту и прошептал это почти на ухо.

Рут кивнул, подтверждая.

— Верно. Закон только что прошёл Палату представителей.

— А как насчёт Сената?

В США двухпалатная система. Поэтому Такахара и поинтересовался настроениями в верхней палате.

— Судя по обстановке, всё довольно напряжённо, но, вероятнее всего, и Сенат его утвердит.

Такахара осторожно подвёл разговор к сути.

— Речь ведь идёт о законе, касающемся получения гражданства восточноазиатскими иммигрантами?

— Да. Если закон вступит в силу, желающим переселиться в Америку азиатам станет куда труднее получить гражданство.

— Понимаю.

Рут, не скрывая неприязни к выходцам из Цинской империи, пояснил замысел закона.

— Вспомните землетрясение в Сан-Франциско. Какие преступления тогда совершали китайцы? Новый закон создан, чтобы заранее предотвратить подобные злодеяния. Ах… господин Такахара, не волнуйтесь. Эти поправки никоим образом не затронут японцев.

Рут вновь подчеркнул, что японцы — иное дело. Как «вапаниз», он считал, что среди всех азиатов цивилизованными являются лишь японцы, и потому китайцев и японцев следует различать.

— Господин Рут, я слышал одну поразительную вещь.

— Что же?

— Говорят, что корейцы тоже включены в исключения.

— А-а…

Рут кивнул.

— Да, к сожалению, дело обстоит именно так. Образ корейцев в последнее время слишком улучшился. Я лично высказывал президенту возражения, но он меня не послушал.

Япония вела масштабное лоббирование на международной арене. Рут, госсекретарь США, тоже был одной из её целей.

— Ха-ха…

— Решение, может, и не самое удачное, но что поделаешь? Такова воля Конгресса и президента.

В отличие от Японии, в США демократия была прочно укоренена. Проще говоря, разделение властей действовало строго, и потому Рут считал, что тут он бессилен.

Такахара же, будучи японцем, такого образа мышления понять не мог.

— Беда. Не понимаю, о чём думает президент Рузвельт, позволяя низкосортным корейцам хлынуть в страну…

— Вот именно.

Рут, как и Рузвельт, высоко оценивал Японию. Однако во всём остальном он придерживался совершенно иной линии: был близок к Уолл-стрит, крайне консервативен и свято верил в элитаризм.

И потому последние шаги президента его раздражали.

— Не волнуйтесь слишком сильно. Хоть федеральные законы и имеют силу, США — это федерация, где штаты обладают широкой автономией.

Рут привёл следующий пример, чтобы успокоить Такахару.

— Взять хотя бы Гавайи. Уже два года как там блокируют новую иммиграцию корейцев. Если, как вы говорите, они представляют проблему, губернаторы штатов сами перекроют им путь.

«Да. Проблема — Калифорния.»

Подумав об этом, Такахара на время отложил размышления о федеральном законе.

— Есть ли у вас ещё вопросы?

— Нет.

— Тогда, пожалуй, перейдём к самому джентльменскому соглашению?

Когда Такахара согласился, Рут снова пригласил в зал сотрудников. И переговоры между США и Японией начались всерьёз.

* * *

Япония добровольно ограничивает выезд своих граждан в США. Взамен Америка предоставляет займы. В этих двух фразах и заключалась суть американо-японского джентльменского соглашения.

Однако…

Один из ранее обсуждавшихся пунктов был изменён, и это стало предметом спора.

— Господин Рут, пункт о Кандо отличается от того, что мы обсуждали в прошлый раз.

— Да, верно.

Рут выглядел смущённым.

— В последнее время… общественное мнение в Вашингтоне становится всё более настороженным к вашей стране. Звучат голоса, призывающие относиться к ней с осторожностью.

Он даже вздохнул, показывая, насколько обстановка ему не по душе.

— Я пытаюсь их утихомирить, но это нелегко.

— И почему же? Из-за Германии и России?

— Именно. К тому же, в прошлый раз ваша страна ввела войска в Кандо. Эти две державы используют это, чтобы давить на нас.

Такахара с недовольством бросил:

— Значит, вы рекомендуете вывести наши войска из Кандо?

— Да. Без этого дополнительный заём, боюсь, будет невозможен.

Такахара изумился.

— Признать это корейской территорией, но запретить нам размещать там войска? Да это же всё равно что оставить пустую оболочку без содержания!

— Господин министр.

Рут вынул из портфеля документ с текстом соглашения Кацура—Тафта и положил его на стол между ними.

— Вы помните тот момент два года назад, когда мы заключили тайное соглашение по поводу Филиппин и Кореи?

Он подтолкнул бумаги к Такахаре.

— Тогда ваша страна утверждала, что территория Кореи — это Корейский полуостров и прилегающие острова. Мы изучили происхождение самого термина «полуостров» и выяснили, что его границу обычно проводят по Амноку и Тумэну.

То есть по Тумангану.

По реке Тумэн.

(п.п. по реке Туманная!)

Рут намеренно это подчеркнул.

— Возможно, и мы допустили ошибку, не разобравшись тогда точнее, но разве ваша сторона тоже не просчиталась?

Вздохнув, он продолжил убеждать Такахару.

— Не стоит из-за клочка земли ссориться между союзниками. Ваша страна всё ещё страдает от последствий русско-японской войны, не так ли? Чтобы их преодолеть, вам крайне нужна наша помощь.

Так называемая «долларовая дипломатия». Форма американской внешней политики, начатая ещё при Теодоре Рузвельте и расцветшая при Тафте.

Но в этой изменённой истории, из-за Ли Кана, она расцветала куда раньше. Потому что именно Ли Кан по пунктам изложил США слабости Японии.

Америка всегда ставит на первое место собственные интересы. Как бы ни были они «прояпонскими», для США всегда прежде всего важна сама Америка.

И потому Рузвельт не стал держать сведения, полученные от Ли Кана, под сукном.

— Дайте мне немного времени.

— Хорошо.

С мрачным выражением лица Такахара попытался понять, где всё пошло не так.

Это требовало обсуждения, и он, объявив перерыв, собрал своих советников.

— Что вы думаете?

— Обидно, но нам жизненно необходимы их займы.

И состояние экономики на родине. И положение генерал-резидентства в Корее, измученного партизанами, — всё это приходилось учитывать.

— Но если так…

Есть риск, что Кандо превратится в логово корейцев. Японским войскам будет трудно туда проникать. Если ночью они будут переходить в Хамгёндо, нападать на японцев, а днём возвращаться в Кандо — что тогда?

В Приморье это уже давно стало обычным делом. А значит, фронт лишь расширится — перспектива, от которой японской армии хотелось содрогнуться.

— А что, у нас есть время думать о завтра? Мы уже сегодня можем умереть с голоду.

— Это я тоже понимаю.

— Господин министр. Это ведь джентльменское соглашение. Обратите на это внимание.

Джентльменское соглашение не имеет юридической силы.

По сути, это не более чем MOU между компаниями. (п.п. memorandum of understanding - соглашения между партиями, компаниями и прочими)

Разумеется, если не соблюдать его, отношения с партнёром резко испортятся.

— Значит, сначала потушим пожар, а там разберёмся?

— Именно так.

Положение Такахары было непрочным. Предыдущего министра уже отправили в отставку из-за Ли Кана. Он сам ещё не успел разгрести всё, что натворил его предшественник, и в любой момент мог лишиться должности.

Чтобы укрепить свои позиции, ему необходимо было довести эти переговоры до конца.

«Премьер-министр меня прикроет».

Ястребы, конечно, будут против — ведь речь идёт об отводе войск. Но нынешний премьер — умеренный Сайондзи. Даже если Кацура Таро, подписавший соглашение Кацура—Тафта, станет возражать, при поддержке Сайондзи Такахара устоит.

— Возвращаемся к столу переговоров.

Сжав кулак, Такахара вернулся в зал и принял все условия, выдвинутые США.

* * *

— Здравствуйте, принц Ли.

Пока США и Япония обсуждали соглашение, я встречался в Вашингтоне с политиками и журналистами.

— Господин Уилбер тоже здесь. А где ваш брат?

— Младший сейчас занят исследованиями, так что сегодня я представляю нас один.

— Понимаю. Значит, вы втроём — вы, ваш брат и принц Ли — управляете компанией «Райт & Ли»?

— Именно так.

Раз уж я оказался в Вашингтоне, я вызвал братьев Райт. Причина, по которой их компания не могла сейчас поставлять самолёты армии США, крылась в ложных слухах о них. Через прессу я собирался распутать этот клубок.

— Господин Райт, сегодня прошу вас развеять перед нашими читателями все нелепые слухи о вас.

— Даже не знаю, с чего начать…

Уилбер бросил на меня быстрый взгляд, затем вновь посмотрел на журналиста.

«Как выучил. Как я учил — так и говори».

Я молча поддержал его.

— Значит, всё, что утверждает Смитсоновский институт, — ложь?

— Точнее, его бывший руководитель Сэмюэл Лэнгли солгал институту, заявив, будто мои технологии принадлежат ему.

Я заранее велел Уилберу: не воюйте с институтом — сведите всё к личному конфликту с Лэнгли.

— Из-за этого лжеца наши отношения со Смитсоновским институтом испортились. Вы не представляете, сколько я из-за этого выстрадал. Он распускал клевету, и компания «Райт энд Ли» едва не разорилась. Хотя демонстрационные полёты прошли успешно, мы не получили ни одного дополнительного заказа — всё из-за его подстрекательства.

Недаром я настаивал, чтобы институт не становился врагом. Смитсоновский — организация с долгой историей.

«Если бить не по институту, а по конкретному человеку, потом будет проще наладить с ним отношения».

Когда общественное мнение встанет на сторону братьев Райт, институт сам протянет руку. Ведь виноват не он, а Лэнгли.

«А Лэнгли уже мёртв».

Сколько может сохраняться влияние умершего чиновника? Стоит запустить нужную волну — и Смитсоновский сам пойдёт на сближение.

«Сейчас. Плачь».

«Кто первым проливает слёзы — тот и побеждает».

Уилбер Райт заплакал. Разумеется, без истерики — лишь смахнул слёзы.

Этого было достаточно.

— Прошу прощения… когда вспоминаю те события, не могу совладать с чувствами.

В эту эпоху мужчина должен быть сильным. Он не имеет права легко проливать слёзы перед людьми. Именно поэтому такие слёзы — отличное оружие в переговорах.

— Кхм… атмосфера становится неловкой. Тогда я, пожалуй, откланяюсь.

Я намеренно ушёл, оставив Уилбера наедине с журналистом.

— Господин Джеймс, прошу вас.

— Ах, принц Ли. Давайте в следующий раз побеседуем отдельно.

— Разумеется. Я пошлю человека и мы договоримся о встрече в ближайшие дни.

— Тогда до скорого.

Когда я уже выходил, Уилбер всё ещё вытирал слёзы.

Я бросил на него взгляд и покинул комнату.

* * *

— Прошу вас.

— Нет, это я прошу вас.

Я встречался с несколькими сенаторами, державшими нейтралитет, чтобы обеспечить принятие иммиграционного закона.

— Есть ли у вас ещё пожелания?

— Думаю, этого будет достаточно.

От устройства их племянников на работу в мои финансовые компании в Нью-Йорке до размещения будущего авиационного завода в их округах — всё это обсуждалось за столом переговоров.

«Чем богаче, тем жаднее».

Такие эгоистичные конгрессмены всегда тянут время. Пока не получат желаемое, они не поддержат закон. Ничего не меняется — ни тогда, ни сейчас.

— Босс, иммиграционный закон принят.

Необычно, но все демократы с Юга проголосовали против. Они требовали перекрыть въезд не только корейцам, но и самим японцам — всем азиатам без исключения.

«Уилсон ни в коем случае не должен стать президентом».

В который раз я убедился, что демократы этой эпохи — публика, с которой лучше не иметь дела.

Выходя из здания Конгресса, я потянулся.

«Элис тоже… похоже, усердно пишет благожелательные статьи о Корее».

Перед тем как покинуть Белый дом, Элис подошла ко мне и извинилась. Я сказал ей, что извиняться нужно не передо мной. Я напомнил ей о её выходках в Корее. Особенно — о том, что произошло у мавзолея Хоннын, у могилы королевы Мин.

Я намеренно надавил на это, зная, что Элис в детстве потеряла мать.

«Я не знала, что тот холм — могила вашей матери… Простите меня ещё раз».

Она покраснела и снова стала просить прощения. Я сказал ей, чтобы она доказывала раскаяние не словами, а делами. Результатом стала газетная статья, лежащая сейчас у меня в руках. Как и ожидалось, Эллис исполнила моё желание.

«Видимо, совесть у неё всё-таки есть».

Информационная кампания закончена. Нужные компании куплены. Может, из-за того, что я жил, не жалея сил, 1907 год уже подходил к концу.

— Босс, когда мы возвращаемся в Сан-Франциско?

— Может, уже пора? Здесь слишком холодно.

И правда.

Зима на Восточном побережье была беспощадной. В начале XX века, до всякого потепления климата, холод ощущался особенно остро.

— Хорошо. Я как раз собирался возвращаться на Запад.

— Правда?! Ура!

Конечно. Мне ведь всё равно нужно встретиться там с новыми людьми.

— Ну же, поторапливайся.

— Есть, босс!