Ю Кил-чун.

Мужчина, сидевший напротив меня, когда-то считался многообещающим чиновником из числа сторонников просвещения.

Один из немногих, кто, обучаясь в Бостонском университете в США, собственными глазами осознал, насколько отсталой была политико-административная система Чосона.

Но… в итоге так и не расцвёл.

До тех пор, пока я его не вызволил, Ю Кил-чун находился в Японии под полудомашним арестом. После реформ Кабо, наблюдая, как политическая система Чосона катится назад, он решился на рискованный шаг.

Ю Кил-чун замышлял радикальную революцию — и был разоблачён. После этого он, взяв с собой двух сыновей, бежал в Японию.

Японское правительство фактически посадило их троих под домашний арест.

По просьбе Коджона Япония могла бы вернуть их всех обратно в Чосон. Однако Ито Хиробуми оказался куда более хитрым человеком, чем ожидалось.

Он решил оставить Ю Кил-чун как ещё одну карту в рукаве. Карту полушантажа — на случай, если Коджон перестанет слушаться Японии.

Но и Ю Кил-чун был не так прост. Пусть он и находился в изгнании, сотрудничать с японцами он отказался.

Из-за этого его домашний арест растянулся на целых четыре года. Спасаясь от ливня, он угодил прямо в тайфун.

— Что вы так переживаете за ничтожных нас… — всхлипнул Ю Кил-чун. — Даже если мы умрём прямо сейчас, нам нечего будет сказать в своё оправдание.

Он со слезами на глазах выражал мне благодарность. Вырваться из Японии, похожей на тюрьму, — вот почему в его словах была неподдельная искренность.

— Если вспомнить всё, что было, мы, отец и два сына, заслуживаем смерти.

— Истинно так, — вторил ему старший сын Ю Мангём. — Мы никогда не забудем милость Его Высочества, подобную безбрежному морю.

Второй сын, Ю Окгён, тоже молча склонил голову, беспрерывно повторяя слова раскаяния. Я стоял, скрестив руки на груди, и молча наблюдал за этим.

И тут ирландские братья, пришедшие со мной, — а точнее, Макс — с кислым выражением лица прошептал мне за спиной:

— Отребье. Если у них есть хоть капля стыда, им и положено извиняться.

— Макс!

— Да у них один язык хорошо работает. А у босса сердце слишком доброе. Я бы на вашем месте этих троих сразу в море выбросил.

— Макс, замолчи.

— Да почему, брат? Этих хоть в море брось — всё равно выплывут. Их болтливые рты ещё и на поверхности плавать будут. Ай!

Не выдержав, Аарон с силой ткнул Макса в бок и раздражённо процедил:

— Макс. Они теперь люди босса. Оскорблять их — всё равно что оскорблять его самого.

— Но, брат… вы забыли, что эти типы сделали с боссом?

Макс и Аарон переговаривались шёпотом по-английски. Сыновья Ю Кил-чуна лишь недоумённо переглядывались, но сам он всё прекрасно понимал — и его лицо с каждой секундой всё сильнее наливалось краской.

Он и сам осознавал свою вину. Конечно, ему было стыдно.

Как говорит Макс, эти трое, и особенно Ю Кил-чун, действительно крупно передо мной провинились.

Из-за процентов пострадали отношения между Коджоном и мной. Нет, точнее — между Ли Каном и Коджоном, отцом и сыном.

1901 год.

Ю Кил-чун планировал в Корейской империи радикальную революцию.

До этого момента его действия ещё можно было списать на личную инициативу — он ведь действовал, исходя из убеждения, что спасает страну.

Проблема началась потом.

Он намеревался свергнуть императора Коджона и поставить на его место Ли Кана в качестве следующего верховного правителя. Коджон был убеждённым сторонником абсолютной монархии.

А вот Ли Кан, хлебнув американского влияния, был куда более открыт к западной конституционной модели. Вероятно, именно поэтому Ю Кил-чун и вынашивал такой план.

Как бы там ни было… из-за этого ублюдка принц Ыйхва оказался полностью вычеркнут.

Разве Коджон, воплощение самой власти, оставил бы Ли Кана в покое? После провала заговора он перестал видеть в нём сына и начал воспринимать как потенциального соперника.

А заодно совершенно естественным образом исчезло и право Ли Кана на престолонаследие — даже в далёкой перспективе.

Если вспоминать прошлое — мерзко…

Но сейчас мне нужны были люди.

Живя современным человеком, я повидал немало успешных бизнесменов.

Они определяли три основы любого дела: идея, люди и капитал.

С идеями всё просто — зная будущее, кое-что я смогу извлечь из прошлых знаний.

Капитал тоже постепенно появлялся. Я собирался приумножать его, используя тайные фонды Коджона и средства, выделяемые наложницей. Оставалось одно — люди.

Людей много, а вот пригодных и надёжных — нет.

Даже если посмотреть на тех, кто сейчас рядом со мной. Всего пятеро. Трое из них — иностранцы. Три брата-ирландца, пусть и отличались преданностью, но качеством были, мягко говоря, так себе.

Из них разве что Аарон хоть как-то оправдывал свой хлеб.

Но и у Аарона был серьёзный внешний недостаток — горб. Из-за этого его использование на виду у всех было ограничено.

Двое корейцев, конечно, получше…

Но и их было недостаточно.

Ю Кил-чун — образованный человек, учившийся за границей. Если правильно его использовать, он значительно упростит управление моими делами.

Разумеется, полностью доверять ему нельзя — за ним тянулся шлейф тёмных замыслов за моей спиной.

Но если сделать это его вечным кнутом и заставить работать до конца жизни, можно получить прибыль с лихвой.

Поэтому я решил рискнуть и сделать на него ставку.

Право на престол всё равно окончательно уплыло…

Деньги от наложницы я уже получил. Больше не нужно было оглядываться на Коджона — потому я и привёз Ю Кил-чуна из Токио. Глядя на него, тихо проливающего слёзы, я протянул руку.

— Я простил тебя ещё пять дней назад. Нет… теперь правильнее сказать — я тебя принял. Так что хватит, береги себя. Ты ведь теперь мой человек, разве нет? — я повторил слова Аарона.

Аарон тут же покосился на Макса.
Я же говорил? — читалось в его взгляде.

— Ху-у… Босс, конечно… слишком уж вы добрый человек.

— Макс!

— А… ладно, понял. Только зачем ты меня всё время в бок бьёшь, брат? Больно же!

Ха… всё слышно.

Этот болтун, похоже, вообще не умеет учитывать чужие чувства.

Хотя…

Зато из-за него Ю Кил-чун будет чувствовать вину ещё сильнее. А значит, работать станет усерднее. Поэтому я лишь бросил на Макса короткий взгляд, не останавливая его.

Такое лучше потом решить — позвать Аарона и слегка его предупредить.

— Кхм… Я уже говорил, но повторю. Если хочешь искупить прежние грехи — оставайся рядом со мной и служи мне. Пока кости не начнут крошиться.

Я похлопал Ю Кил-чуна по плечу, а затем добавил:

— В таком случае, не поговорить ли нам наедине? А вы все — выйдите. У меня есть разговор с ним с глазу на глаз.

* * *

Ю Кил-чун смотрел на меня с тревогой. Похоже, он лихорадочно гадал, о чём я собираюсь говорить.

— Вот примерно сюда мы уже добрались.

Я указал на карту мира, висевшую в каюте.

Когда мой палец коснулся середины северной части Тихого океана, Ю Кил-чун прищурился, определяя место.

— Промежуточный пункт — Гавайи… Значит, больше половины пути позади. И вот о чём я хотел спросить…

Я намеренно потянул паузу, а затем вновь посмотрел на него.

— До прибытия на Гавайи… есть кое-что, что я хочу у тебя узнать.

— Спрашивайте. Если мне что-то известно, я без утайки всё расскажу.

Я щёлкнул пальцами и задал давно заготовленный вопрос:

— Я хочу знать о чиновниках в Ханьяне. Их подноготную.

Моё знание корейской истории было весьма поверхностным. Я ведь родился и вырос в Америке — кореец второго поколения.

Если не считать тайные фонды Коджона, воспоминания Ли Кана были почти всем, что у меня имелось. Поэтому я и решил расспросить Ю Кил-чуна — человека с солидным стажем.

Сопоставляя его слова с памятью Ли Кана, я собирался проанализировать текущую ситуацию.

— Как ты знаешь, последние шесть лет я скитался по Америке. Во внутренних делах страны я не разбираюсь вовсе.

Ю Кил-чун моргнул. Он явно не ожидал такого вопроса.

Я продолжил, не давая ему опомниться:

— Да и раньше, живя в Ханьяне, я держался подальше от политики. Не хотел навлечь лишние подозрения.

Я упомянул погибшую Мин-би.

— А… — понимающе кивнул он.

— Подойдут и факты, и твои личные, субъективные мнения. Говори как есть.

— Понял. Прежде всего…

Сначала Ю Кил-чун говорил спокойно, размеренно объясняя всё по порядку.

Но стоило упомянуть одного человека — как он сорвался:

— Кого угодно, но только не Юн Чхи Хо. Его Высочеству ни в коем случае нельзя с ним сближаться!

— Юн Чхи Хо?

— Да. Он предатель. Перебежчик, продавший наших соратников.

Похоже, он сменил лагерь — от реформаторов к консерваторам. Судя по всему, именно он и слил информацию о заговоре Ю Кил-чуна.

— Хорошо. Отлично. Вот такие субъективные мнения мне и нужны.

Я получил от него целый ворох сведений о людях в Ханьяне, даже делал пометки, открыто демонстрируя интерес.

— И ещё один вопрос. Меня также интересуют корейцы и студенты, живущие в Америке…

По его выражению лица я понимал — он удивлён.

— Хотя ты и находился под домашним арестом, но ведь переписывался со многими? В основном с теми, кто был в США.

Возможно, он знал то, чего не знал я.

— Подскажи, кто из них заслуживает внимания, а за кем стоит приглядывать.

Если бы память Ли Кана была целой, было бы проще, но в процессе вселения она оказалась фрагментированной.

Мне предстоит собирать людей.

Нужны были и местные, и такие же корейцы.

— Полезной информации немного, но расскажу всё, что помню. Говорят, среди корейцев в Америке особенно выделяются Уса и Тосан. А... Усу вы, Ваше Высочество, знаете лучше меня.

Тосан — это Ан Чханхо.

Уса — прозвище Ким Гюсика.

— Уса — мой друг. Я знаю о нём больше.

— Да, несомненно.

Ким Гюсик учился в Америке вместе с Ли Каном. Они были однокурсниками в колледже Роанок и в частной обстановке общались на равных.

Поэтому информации о нём в памяти Ли Кана было предостаточно.

— А… ещё я слышал, что некий Усон тоже подаёт большие надежды.

Ю Кил-чун упомянул и Пак Ёнмана, рассыпаясь в похвалах — мол, горячий, пылкий молодой человек.

— И ещё… говорят, недавно в Университет Джорджа Вашингтона поступил один кореец. Очень толковый. Увы, в силу возраста имя не вспоминается, Ваше Высочество.

— Забавно. Я тоже помню его лицо, но имя — никак.

В воспоминаниях Ли Кана действительно был один кореец из этого университета. Кажется, он слышал о нём от Ким Гюсика. Но имя упрямо ускользало.

Кажется, я слышал о нём ещё в прошлой жизни… В любом случае, если окажусь на Восточном побережье, нужно будет с ним встретиться.

Я встал и широко улыбнулся Ю Кил-чуну.

— Благодарю. Ты помог мне прояснить многое. Отдыхай.

Впредь всю рутинную работу он возьмёт на себя. А значит, должен быть здоров.

Бросив на него последний взгляд, я вышел из каюты.

* * *

Я переписал в блокнот не только заметки, но и весь наш разговор. Память — вещь ненадёжная. Лучше зафиксировать.

— Ваше Высочество, мы прибыли.

Наконец-то — остров грёз, Гавайи.

Спустя двадцать дней я вновь ступил на твёрдую землю.

— Ваше Высочество!

— Уса? Ты был на Гавайях?

— Да. Заехал ненадолго по делам.

— Хм… Тогда могли бы встретиться в отеле.

— Я хотел увидеть вас как можно скорее.

Ещё перед отбытием из Японии я отправил телеграмму, сообщив корейцам на Гавайях о своём визите. Наверное, поэтому Ким Гюсик и пришёл встречать меня прямо в порт.

— Прошу, сюда, Ваше Высочество.

В частной жизни мы были на равных, но здесь слишком много глаз. Поэтому Ким Гюсик держался подчёркнуто почтительно, сопровождая меня по острову.

Значит, вот такие они — Гавайи начала 20 века.

Мы направились в отель в Гонолулу.

По дороге я заметил огромную плантацию и, прижавшись к окну, стал внимательно её разглядывать.

Это…

Передо мной раскинулись поля сахарного тростника.

Сколько людей…

Сахарный тростник — типичная доходная культура. Но выращивание его требует куда больше рабочих рук, чем кажется. А значит — высокие затраты на оплату труда.

Поэтому владельцы плантаций набирали рабочих в основном из недавно прибывших иммигрантов.

— Остановитесь здесь ненадолго.

— Да, конечно. Эй, Джеймс, останови!

На полях было полно азиатов. Китайцы, японцы… Но больше всего — корейцев.

— Почему так медленно работаешь?!

— П-простите!

— Вечно вы копаетесь… Эй, ты! Будешь и дальше ползти как черепаха — отправлю обратно в Корею!

— Прошу, дайте ещё один шанс!

С полей доносилась корейская речь.

Рабочие были корейцами, но и надсмотрщики — тоже.

Они безжалостно помыкали своими же соотечественниками.

— Забавно, правда, брат? — подошёл ко мне Ким Гюсик.

Из экипажа вышли только мы двое, поэтому он заговорил непринуждённо.

— Все приехали на Гавайи, но одни гробят здоровье, а другие болтают языком и получают больше денег.

— Как их отобрали? За умение? За красноречие?

Я указал на надсмотрщиков.

— Нет.

— Тогда как?

— Из-за внешности.

— Внешности?

— Посмотрите. У большинства кожа светлая, глаза крупные. Их сделали надсмотрщиками лишь потому, что они больше похожи на европейцев.

Расизм — в самом неприкрытом виде. Когда-то на уроках мировой истории я изучал колониальную политику Бельгии. И не думал, что увижу нечто подобное вживую.

— Пойдёмте. Из-за нас им только хуже. Когда появляются посторонние, надсмотрщики становятся ещё жестче.

Плантацию могут продать. А значит, нужно показать, что рабочие трудятся изо всех сил.

— Завтра вы всё равно встретитесь со всеми. Так что давайте поедем.

Завтра воскресенье.

В стране с религиозной свободой, но фактически христианской, в этот день отдыхают все.

— Да. Поехали.

С тяжёлым чувством я снова сел в экипаж. Когда плантация исчезла из виду, я слегка прикусил нижнюю губу.

* * *

Наступил следующий день.

— Ваше Высочество.

— Прошу сюда.

Похоже, ради моего визита арендовали огромную пустошь. Там кишмя кишели корейцы.

По словам Ким Гюсика, столько их не собиралось за всю историю Гавайев.

Так много?..

Все они пришли, чтобы увидеть меня. Я вновь остро ощутил, насколько велико влияние члена королевской семьи.

В их сознании они всё ещё корейцы.

Пусть они и эмигрировали в Америку, но полностью от прежней идентичности не избавились.

— Ваше Высочество, вам сюда.

На одном краю площадки возвышалась трибуна.

Я поднялся на самую верхнюю ступень, глубоко вдохнул и обратился к собравшимся:

— Понимаю, вы заняты… Спасибо, что пришли. Я — принц Ыйхва, Ли Кан.

Тишина.

Неясно, приветствуют ли они меня — или проклинают.

Я сглотнул и продолжил:

— Я должен был приехать раньше. Я пришёл сюда, потому что мне есть что сказать вам всем.

И тогда из моих уст сорвались слова, которых никто не ожидал.