Чэн Юйцзинь на одном дыхании закончила каллиграфическую работу. В душе она была очень довольна, но из скромности не стала заговаривать первой. Однако, прождав некоторое время, она заметила, что Чэн Юаньцзин куда-то смотрит и никак не реагирует.

Чэн Юйцзинь с удивлением взглянула на него и обнаружила, что он смотрит ей на руку. Она поправила рукава, не найдя в них ничего необычного.

— Девятый дядюшка?

Чэн Юаньцзин отвёл взгляд и невозмутимо перевёл его на бумагу. При виде его спокойствия Чэн Юйцзинь решила, что это она придаёт всему слишком много значения. Она попыталась прочесть что-либо по его лицу, но оно было непроницаемо. Постепенно её охватило волнение, и она тихо спросила:

— Девятый дядюшка, как вам?

Чэн Юаньцзин окинул её взглядом сверху вниз и равнодушно произнёс:

— Для женщины — сносно.

Эти слова пришлись Чэн Юйцзинь совсем не по душе. Хорошо — значит хорошо, плохо — значит плохо. Что ещё за «сносно для женщины»? На кого это он смотрит свысока?

Она вскинула бровь и нарочито переспросила:

— А если судить по общим меркам?

— Нет лёгкости, слишком вычурно. Когда помыслы нечисты, и кисть теряет сосредоточенность, — без обиняков отрезал Чэн Юаньцзин. Чэн Юйцзинь сощурилась. Хоть она и разозлилась, но понимала, что он прав.

Ради доброго имени Чэн Юйцзинь освоила все известные умения, подобающие благородной девице, — и вышивку, и игру на цине — и во всём достигала совершенства. Но на самом деле по-настоящему она любила лишь каллиграфию.

В искусстве письма она была сильна как ни в чём другом. Однако, будучи приёмной дочерью, она могла блистать лишь в определённых сферах. Написание иероглифов, сочинение стихов и поэм — в этом должны были преуспевать её младшие братья, ей же не пристало затмевать их.

Поэтому Чэн Юйцзинь никогда не демонстрировала своё мастерство посторонним. В тот раз, желая угодить Старому хоу, она расхвалила одно из произведений в его коллекции, не зная, что оно принадлежит кисти Чэн Юаньцзина. Чэн Юйцзинь стало немного неловко. Сегодня, взяв в руки кисть, она вознамерилась показать себя, чтобы Чэн Юаньцзин увидел, насколько хороша её работа.

Кто бы мог подумать, что из-за излишнего старания сделать всё красиво она, наоборот, скатится до низшего уровня.

Чэн Юйцзинь не желала сдаваться. Она вновь взяла кисть и на краю листа быстро начертала иероглиф «Цзинь». Отложив кисть, она подняла голову и, не отводя взгляда, посмотрела на него:

— А теперь, Девятый дядюшка?

Чэн Юаньцзин усмехнулся. До чего же силён в этой женщине дух соперничества. Коварная и тщеславная, а притворяется добродетельной и благонравной.

Впрочем, справедливости ради, её иероглифы были весьма недурны.

Взгляд Чэн Юаньцзина невольно снова упал на её левую руку. На этот раз Чэн Юйцзинь заметила это. Проследив за его взглядом, она наконец вспомнила, что её левая рука должна быть ранена.

Чэн Юйцзинь тотчас опёрлась о стол и со стойкой и благоразумной улыбкой произнесла:

— Девятый дядюшка, это всего лишь царапина, ничего страшного.

Зная, как Чэн Юйцзинь дорожит своей репутацией, Чэн Юаньцзин не поверил и половине её слов. Помолчав, он спросил:

— Вчерашнее происшествие не имело к тебе никакого отношения. Зачем ты признала вину, да ещё и поранилась?

Услышав этот вопрос, Чэн Юйцзинь замерла, а затем с усмешкой подняла глаза на Чэн Юаньцзина:

— Девятый дядюшка, а как, по-вашему, я должна была поступить?

— Ссора между отцом и дедушкой вспыхнула из-за меня. И пусть её причина — давние обиды, а я, по сути, ни при чём, разве бабушку и мою мать это волнует? Вчера я шагнула вперёд и приняла всего один удар плетью. Если бы я ничего не сделала, как вы думаете, Девятый дядюшка, что бы со мной стало?

Чэн Юаньцзин промолчал. Он спросил:

— Прежде Чэн Юаньсянь вот так отчитывал тебя при всех?

Чэн Юйцзинь припомнила вчерашний день. Когда Чэн Эньбао устроил скандал, Чэн Юаньсянь, чувствуя себя опозоренным, действительно крикнул на неё, что она не умеет присматривать за младшим братом. Чэн Юйцзинь равнодушно пожала плечами:

— Меня всего лишь отчитали, реального ущерба нет. Зачем обращать на такое внимание?

Всё равно, выйдя замуж, она покинет семью Чэн. А Чэн Юаньсянь и Цинфу пусть и дальше потакают Чэн Эньбао — в будущем им это ещё аукнется.

Чэн Юаньцзин не нашёлся с ответом. На миг в его душе поднялось неописуемое чувство. Сколько ей лет, чтобы говорить такие до жестокости разумные вещи? Как же семья Чэн обращалась с ней в прошлом, что она стала такой проницательной и сдержанной?

Чэн Юаньцзин ощутил прилив гнева к семье Чэн. Чувства нахлынули необъяснимо. Вчерашнее оскорбление от Чэн Юаньсяня его нисколько не задело, так почему же слова Чэн Юйцзинь так его разозлили?

Пока Чэн Юаньцзин гадал, что с ним происходит, он услышал, как Чэн Юйцзинь, оправив рукава, неторопливо проговорила:

— Жизнь — это страдание. Неужели Девятый дядюшка меня жалеет?

Чэн Юйцзинь подняла голову и улыбнулась ему. Уголки её глаз лукаво прищурились, отчего взгляд стал по-особенному притягательным:

— Чувства — вещь бесполезная, и гроша ломаного не стоят. Вместо того чтобы жалеть меня, Девятый дядюшка, лучше бы вы дали мне что-нибудь существенное.

Чэн Юаньцзин рассмеялся от возмущения. Он бросил на неё взгляд, но, как ни странно, ему понравилась эта её откровенность. После выходки Чэн Юйцзинь необъяснимые чувства в его сердце бесследно рассеялись.

Чэн Юаньцзин не любил быть в долгу. Вчерашний инцидент произошёл из-за него, а Чэн Юйцзинь лишь оказалась втянута. Он взял с резной перегородки фарфоровый флакон и небрежно бросил его девушке. Чэн Юйцзинь неловко поймала его. Взглянув на флакон, она опешила:

— Лекарство?

— Угу.

Лицо Чэн Юйцзинь выражало явное недовольство:

— Зачем вы мне даёте лекарство? Нельзя ли поменять на что-нибудь другое?

За долгие годы Чэн Юаньцзин впервые столкнулся с тем, чтобы одарённый им человек остался недоволен и требовал замены. Он не рассердился и не обиделся, а с улыбкой посмотрел на Чэн Юйцзинь:

— Что ты сказала?

— Я думаю… — Чэн Юйцзинь подняла голову и, встретившись взглядом с Чэн Юаньцзином, тут же проглотила готовые сорваться с языка слова. — Я думаю, что Девятый дядюшка невероятно заботлив и милосерден. Благодарю вас, Девятый дядюшка.

Милосерден? Девятнадцатилетний Наследный принц подумал, что правитель и впрямь должен быть милосердным, но не до такой же степени, чтобы его так называли? Впрочем, рассудил Чэн Юаньцзин, формально они дядя и племянница, а для похвалы старшего родственника такое слово вполне подходит.

Возможно, потому что последнее «Благодарю вас, Девятый дядюшка» прозвучало из уст Чэн Юйцзинь так звонко и сладко, Чэн Юаньцзин, вопреки обыкновению, не стал упрекать её в непочтительности, а первым прошёл к большому письменному столу во внутренних покоях. Войдя, он увидел, что Чэн Юйцзинь так и осталась стоять на месте. Он вскинул бровь:

— Что застыла? Подойди.

Двор Чэн Юаньцзина состоял из двух частей. К передней примыкало пять главных комнат, а сзади располагался ряд крытых помещений. Он один занимал больше места, чем иная семья, и поскольку рядом не было ни жён, ни наложниц, ни служанок, в его покоях царил простор. Две комнаты с восточной стороны он объединил, устроив там кабинет.

Кабинет был обставлен с изысканной простотой, пространство организовано со вкусом, что говорило о хорошем вкусе хозяина. Но даже при всём этом письменный стол в нём был только один.

Сейчас Чэн Юаньцзин стоял перед длинным столом. Судя по всему, он собирался учить её каллиграфии, лично направляя её руку?

«Мужчинам и женщинам не следует прикасаться друг к другу», — подумала Чэн Юйцзинь. Пусть он и дядюшка, но это не повод обнимать почти взрослую племянницу. Если он будет лично направлять её руку, они окажутся слишком близко.

Чэн Юаньцзин прождал довольно долго. Видя, как Чэн Юйцзинь мешкает у резной перегородки с постоянно меняющимся выражением лица, он отложил кисть и сказал:

— Ты столько лет прожила во внутренних покоях, и это вся твоя сообразительность? Подойди и разотри тушь.

Чэн Юаньцзин заметил, что Чэн Юйцзинь явно вздрогнула. Сначала он удивился, но потом, поразмыслив, с лукавой усмешкой вскинул бровь:

— А ты о чём подумала?

Чэн Юйцзинь ласково улыбнулась Чэн Юаньцзину, подошла к нему и с силой принялась растирать тушь, в душе мечтая бросить этого человека в тушечницу и растереть вместе с ней.

Кисть в руках Чэн Юаньцзина двигалась, словно дракон, — и вот на бумаге появилась строка величественных, полных мощи иероглифов. Чэн Юйцзинь наклонилась поближе и была вынуждена признать:

— У Девятого дядюшки и впрямь прекрасный почерк.

Неудивительно, что он смеялся над ней, — у него действительно было на это право.

Чэн Юаньцзин отложил кисть и жестом велел Чэн Юйцзинь подойти и поупражняться. Она взяла другую кисть и, поворачиваясь, нечаянно задела рукавом подставку для кистей. Чэн Юйцзинь, обладавшая быстрой реакцией, тут же подхватила подставку и переставила её в более удобное место.

Чэн Юаньцзин, наблюдая за её привычными, отточенными движениями, слегка прищурился.

Она только что использовала левую руку?

Разве человек с раненой левой рукой станет инстинктивно использовать её, чтобы что-то поймать?

Выражение лица Чэн Юаньцзина изменилось. Он молча смотрел на Чэн Юйцзинь. Погружённая в переписывание, она не замечала изучающего взгляда за своей спиной.

Чэн Юаньцзину хватило всего нескольких мгновений, чтобы окончательно убедиться: Чэн Юйцзинь не была ранена.

В полдень пришла служанка позвать Чэн Юйцзинь к обеду. Пока та переодевалась, Ляньцяо как бы между прочим сказала:

— Старшей госпожи не было всё утро. Госпожа тётушка дважды присылала справиться о вас.

— Тётушка присылала людей? — Чэн Юйцзинь тотчас оживилась. — Зачем?

— Госпожа тётушка беспокоилась о вашей ране, вот и прислала узнать, как вы.

Шум снаружи постепенно стих. Чэн Юйцзинь остановилась за перегородкой и издалека низко поклонилась в сторону кабинета:

— Девятый дядюшка, я вас покину.

На лице Чэн Юаньцзина не отразилось никаких перемен. Его взгляд скользнул по Чэн Юйцзинь и, как только она вышла, тотчас стал глубже.

Так вот оно что. Значит, всё её вчерашнее поведение было представлением для Чэн Минь. Она и впрямь так старается ради этого молодого господина из семьи Сюй.

Ради мужчины притвориться раненой и обмануть его. Просто превосходно.

Чэн Юаньцзин прошлой ночью специально велел привезти из дворца Мазь, разглаживающую шрамы, а оказалось, что с самого начала всё это было лишь спектаклем в исполнении Чэн Юйцзинь.

Чэн Юаньцзин взглянул на иероглиф «Цзинь», выглядывавший из-под стопки бумаг, и его губы скривились в холодной усмешке.

Чэн Минь не могла забыть вчерашний неприятный вечер. Сегодня она специально велела на кухне приготовить любимые блюда Старого хоу и Чэн Юаньсяня, а затем, едва ли не силой притащив Старого хоу, нарочно устроила шумный обед.

Лицо Старого хоу заметно смягчилось. Хотя он и злился на непутёвого сына, в глубине души всё же жаждал семейного единения. Чэн Минь намеренно втянула Старого хоу и Чэн Юаньсяня в разговор, а в соседней комнате собралась и развлекалась молодёжь.

Чэн Юйцзинь весь день провела за каллиграфией и только сейчас нашла время, чтобы заняться Сюй Чжисянем. Она как раз размышляла, где проходит грань между проявлением симпатии и девичьей сдержанностью, как вдруг увидела, что Чэн Юаньцзин собирается уходить и направляется к боковому флигелю.

Сама не зная почему, Чэн Юйцзинь ощутила недоброе предчувствие. Она бессознательно замолчала и устремила взгляд на Чэн Юаньцзина.

Чэн Юаньцзин подошёл к дверям, и как раз в тот момент, когда Чэн Юйцзинь решила, что накручивает себя, она вдруг услышала знакомый голос:

— Чэн Юйцзинь.

Чэн Юйцзинь рефлекторно вскочила:

— Девятый дядюшка.

Чэн Юаньцзин посмотрел на неё и с совершенно невозмутимой и прямодушной улыбкой спросил:

— Тебе разве не нужно возвращаться и упражняться в письме?

Чэн Юйцзинь вся похолодела. Уже вечер, все собрались у Старой госпожи Чэн, а ей идти упражняться в каллиграфии?

Старый хоу, услышав их разговор, спросил:

— Цзюлан, что случилось?

Чэн Юаньцзин, не сводя глаз с Чэн Юйцзинь, усмехнулся:

— Близится Праздник Тысячи осеней. Когда Небеса собираются возложить на человека великую миссию... племянница, не так ли?

Старый хоу удивился и велел подвести его поближе, чтобы разузнать, в чём дело. Чэн Юйцзинь вздохнула, подумав, что дней впереди ещё много и завоевать расположение Сюй Чжисяня можно и завтра.

Чэн Юйцзинь выпрямилась и, опустив голову, ответила:

— Девятый дядюшка прав.

— Тогда пойдём.

Чэн Юаньцзин, похоже, не собирался уходить один. Чэн Юйцзинь оставалось лишь, стиснув зубы, скрепя сердце попрощаться со всеми и поспешить за ним.

Выйдя на улицу, Чэн Юаньцзин не стал её дожидаться, и Чэн Юйцзинь пришлось приложить усилия, чтобы не отставать. Она смотрела на его спину и думала: что происходит? Почему ей кажется, что сегодня Девятый дядюшка какой-то не такой?

Словно немного сердит.