Чэн Юйцзинь дважды всё тщательно пересчитала. Поскольку в тот раз она лишь мельком взглянула на содержимое, то боялась ошибиться в подсчётах. Она даже подержала слитки в руках, прикидывая их вес, и наконец убедилась, что их число не уменьшилось, а кроме того, там оказалась ещё и стопка дарственных на землю.

В душе Чэн Юйцзинь проснулся редкий укол совести: она судила о благородном муже со своей низкой колокольни. Узнай Чэн Юаньцзин, о чём она только что помышляла, он, верно, в гневе потребовал бы вернуть и дарственные, и серебро.

Чэн Юйцзинь благоразумно сделала вид, что ничего не произошло, и принялась внимательно изучать дарственные.

Просмотрев их от начала до конца, она мысленно восхитилась: за эти годы Старый хоу Чэн, пользуясь покровительством Наследного принца, и впрямь сколотил немалое состояние. Сегодня он за раз отдал ей почти шестнадцать цинов земли, семь торговых лавок, одно поместье, шесть тысяч лянов серебром, четыре ящика с живописью, каллиграфией и золотой утварью, а также целую шкатулку золотых слитков. И это при том, что Наследный принц не мог действовать открыто, и Старому хоу Чэну удалось лишь приобщиться к его успеху. Если за несколько лет Старый хоу Чэн накопил столько, то какими же активами владел сам Чэн Юаньцзин?

Чэн Юйцзинь даже представить себе не могла.

Отложив дарственные в сторону, она зажгла лампу поярче, достала счётные книги, полученные от Старого хоу Чэна, и погрузилась в чтение. То, что она обнаружила, превзошло все её ожидания.

Старый хоу Чэн отдал ей три лавки — две в квартале Чжэнси и одну в квартале Сюаньбэй, а вдобавок к ним небольшое поместье. Поскольку Чэн Юймо получила шкатулку с золотыми и серебряными украшениями и тысячу лянов серебром, Чэн Юйцзинь предполагала, что стоимость её лавок будет примерно в районе двух тысяч лянов, но на деле они оказались куда ценнее.

Квартал Чжэнси был процветающим местом, недалеко от него располагались здания Шести министерств. Обе лавки, суконная и ювелирная, выходили на главную улицу, торговля в них шла бойко, и годовой доход составлял две тысячи лянов. Стекольная лавка в квартале Сюаньбэй процветала благодаря близости к казённому стекольному заводу и, за вычетом всех расходов на поддержание связей, тоже приносила небольшую, но стабильную прибыль.

Это было куда лучше, чем мёртвый груз, доставшийся Чэн Юймо. Золото и серебро, конечно, красивы, но при попытке превратить их в живые деньги неизбежно потеряешь в цене. А о серебряных билетах и говорить нечего: тысяча лянов в шкатулке сама по себе не приумножится, а со временем лишь обесценится. Если не пускать деньги в рост под проценты, их общая стоимость будет только уменьшаться.

Был и ещё один крайне важный момент: все три лавки находились в столице, и даже небольшое поместье располагалось в ближайшем пригороде. Чэн Юаньсянь и Чэн Юаньхань получили по две лавки, но обе были далеко в Янчжоу. Чэн Юйцзинь не собиралась выходить замуж и уезжать, и если бы ей достались лавки где-нибудь в Янчжоу или Цзиньлине, она не смогла бы получить с них доход, каким бы большим он ни был.

Закрыв счётную книгу, Чэн Юйцзинь ощутила пьянящую радость от внезапного обогащения. Доходы клана обычно состояли из четырёх частей: жалования, доходов с земель, доходов от торговли и серых доходов. Поместье Ичунь в его нынешнем положении не могло рассчитывать на подношения, так что серые доходы были в минусе. Жалованием Чэн Юаньсяня и Чэн Юаньханя можно было пренебречь. Земли приносили стабильный, но ограниченный доход — его хватало на поддержание хозяйства, но не на быстрое обогащение. Торговля же была рискованной, но и отдача от неё была велика, а две лавки в квартале Чжэнси, с их выгодным расположением и высокой прибылью, были главным источником дохода Старого хоу Чэна.

По грубым прикидкам Чэн Юйцзинь, в её руках оказалось шесть десятых всех доходов Старого хоу Чэна. Не говоря уже о том, что, уходя, она по счастливой случайности прихватила с собой шкатулку с золотыми слитками, которую тот держал на чёрный день.

Все эти годы Принцесса Цинфу, заботясь о престиже, покупала ей множество броских, но непрактичных украшений. Одежду Чэн Юйцзинь меняла каждый сезон, а старую практически не носила. На людях она вела жизнь знатной госпожи, но истинное положение дел знала лишь она сама. У неё не было собственных источников дохода, а продавать подаренные Цинфу украшения она не могла. В большом поместье всё решали связи, на поддержание которых постоянно требовалось серебро. В итоге Чэн Юйцзинь едва сводила концы с концами, постоянно рассчитывая, на что потратить каждый лян.

Поэтому она мечтала о собственном приданом, слугах и деле. К счастью, Первая и Вторая ветви семьи Чэн ссорились ежедневно, и в конце концов уставший от их склок Старый хоу Чэн решил разделить имущество. Воспользовавшись этим, Чэн Юйцзинь с помощью Принцессы Цинфу и Чэн Юаньсяня сумела привлечь к себе внимание Старого хоу Чэна и получить свою долю. Перечислив в уме всё, чем теперь владела, — поместье, три лавки, серебро из общей казны, которым побрезговал Наследный принц, десять цинов плодородной земли, несколько картин и каллиграфических свитков, оставшихся после всех, и самое главное — шкатулка с золотом, — она поняла, что всего за одну ночь её состояние превысило десять тысяч лянов. Она внезапно разбогатела.

Этот сюрприз был настолько велик, что его можно было счесть катастрофой. Цинфу, будучи принцессой, пришла в дом мужа с баснословным приданым и за годы управления хозяйством поместья сколотила немалое состояние, но даже её личные средства не превышали десяти тысяч лянов. Чэн Юйцзинь была уверена: узнай кто-нибудь, сколько она на самом деле получила сегодня, её беды не заставят себя ждать.

К счастью, они не узнают. Чэн Юйцзинь мысленно перераспределила свои активы. Шкатулку с золотыми слитками нельзя было никому показывать. Вместе с дарственными, которые ей подсунул Чэн Юаньцзин, всё это стало её последним прибежищем, её тайным резервом. Лавки, которые Старый хоу Чэн отдал ей при всех, скрыть было невозможно, и Чэн Юйцзинь ещё предстояло придумать, как удержать их в своих руках. Что до ящика с картинами и каллиграфией, то он её не волновал — это были всего лишь остатки, и неважно, что ей досталось то, от чего отказались другие.

При свете лампы Чэн Юйцзинь тщательно проверила дарственные и сумму серебра, а затем аккуратно всё сложила. Подсчёт денег и впрямь доставляет радость, и настроение у неё было превосходным. Даже осознание того, что ей предстоит тяжёлая борьба за сохранение этих лавок и денег, не могло омрачить её счастья.

Для многих эта ночь стала бессонной. Принцесса Цинфу до поздней ночи сверяла счётные книги и, закончив, не могла поверить своим глазам. Не то чтобы состояние Старого хоу Чэна было скудным, но оно оказалось гораздо меньше, чем они предполагали.

Они думали, что у Старого хоу Чэна было как минимум несколько десятков тысяч лянов личных сбережений, но сейчас каждому из них досталось всего по пять-шесть тысяч.

Матушка-воспитательница вошла с чашкой горячего имбирного чая. Увидев, что в комнате всё ещё горит свет, а Цинфу сидит под лампой, нахмурив брови, она с сочувствием произнесла:

— Госпожа, уже глубокая ночь, вам пора отдохнуть. Вы весь вечер не отрываясь смотрите в эти книги, так и глаза можно испортить.

Принцесса Цинфу устало потёрла переносицу. Она взяла чашку с горячим чаем, приподняла крышечку и стала медленно остужать напиток. Матушка-воспитательница подложила ей за спину подушку, а сама встала за кушеткой и принялась умело разминать ей плечи.

Принцесса и впрямь устала. Она откинулась на спинку и пожаловалась:

— В этих книгах иероглифы такие мелкие и плотные. За вечер глаза совсем разболелись.

— Госпожа, не стоит вам так себя утомлять, — увещевала матушка-воспитательница. — Хоть вы и хозяйка в поместье, но Первая и Вторая ветви ещё не разделились, так что все деньги, что вы заработаете для поместья, пойдут в общую казну на всех. Сами трудитесь до изнеможения, а благодарности никакой, да ещё и Вторая ветвь при малейшей оплошности начинает язвить. К чему всё это?

— Я и сама это прекрасно понимаю, — ответила Цинфу. — Пока сама хозяйкой не станешь, не узнаешь, почём фунт лиха. В родительском доме я была легкомысленна и не думала, как это сложно — управлять домом. Лишь попав в Поместье Ичунь, я поняла, насколько всё непросто. Особенно когда на тебе такая большая семья. Моя свекровь с виду щедрая, но на деле отпускает дела, не отпуская власти. Все важные решения в доме принимает она, а на меня сваливает всю рутину вроде закупки дров, риса, масла и соли. Мне приходится спорить со служанками и экономками, угождать Старой госпоже и следить, чтобы Вторая ветвь не нашла, к чему придраться. Я, старшая госпожа, на вид внушаю почтение, а на деле — сплошная суета и дрязги. Если бы не Бао-эр, я бы ни за что не согласилась взять на себя управление хозяйством.

Матушка-воспитательница молча слушала. В словах Принцессы Цинфу была и правда, и ложь. Она, хозяйка дома, постоянно жаловалась на трудности управления и неблагодарность, но без нескончаемого потока серебра из общей казны поместья, как бы она смогла скопить несколько тысяч лянов, почти удвоив своё приданое? Взять хотя бы ткани, которые закупались в поместье каждый сезон, — все они приобретались в суконной лавке самой Цинфу. Она была и продавцом, и покупателем, а значит, могла назначать любую цену и закупать любое количество. Сколько денег из общей казны поместья она за эти годы перевела в свой карман, сосчитать было бы непросто.

Сейчас Принцесса Цинфу жаловалась на неблагодарный труд, но попробуй кто отнять у неё власть над хозяйством — она бы ни за что не согласилась.

Матушка-воспитательница не стала об этом упоминать и лишь продолжала поддакивать:

— Госпожа правы, вы и впрямь слишком много отдали этому поместью.

Высказав всё, что думала о свекрови и золовке, Цинфу почувствовала облегчение. Она снова взглянула на счётные книги на столе, не в силах смириться, и принялась быстро перелистывать страницы. Но как бы она ни смотрела, годовая прибыль оставалась прежней.

— И это всё состояние Старого хоу Чэна? — спросила Цинфу, вглядываясь в цифры и хмуря брови. — Мне почему-то кажется, что это не всё. Все эти годы он покупал то земли, то предметы искусства, денег не жалел. К тому же он содержал два отдельных двора. Один только Чэн Юаньцзин за десять лет учёбы сколько серебра потратил, не говоря уже о том, сколько Старый хоу Чэн вложил, чтобы пристроить его на службу после экзаменов. Он мог за раз выложить несколько тысяч лянов на непредвиденные расходы, так почему же его годовой доход не дотягивает и до трёх тысяч?

— Госпожа, половина имущества у Второй ветви, — напомнила матушка-воспитательница.

— Я знаю, я посчитала и их долю. Даже с ней не выходит и трёх тысяч, вот что странно, — Цинфу закрыла книгу. — Матушка, как думаешь, может, у Старого хоу Чэна был другой, тайный источник дохода, и он отдал его кому-то ещё?

Будь здесь Чэн Юйцзинь, она бы непременно ответила: «Именно так». Самые прибыльные лавки Старого хоу Чэна и накопленное за долгие годы серебро теперь принадлежали ей. Деньги сами по себе не множатся, поэтому Старый хоу Чэн, имея излишки, вкладывал их в покупку земель или обменивал на золото для сохранности. Золото по иронии судьбы досталось Чэн Юйцзинь, как и земли, которые Старый хоу Чэн приобрёл в Цзиньлине. Наличные деньги в отчётах были обращены в другие активы, поэтому, листая сейчас счётные книги, Цинфу и видела такую скромную сумму.

На самом деле матушка-воспитательница считала, что три тысячи лянов годового дохода — это немало. Ведь Цинфу жила на всём готовом в поместье, её еда, одежда и жильё оплачивались из общей казны, каждый месяц она получала содержание, а в конце года, когда поместья присылали доход, ей ещё и перепадала доля. Так деньги только прибывали, не убывая, и весь доход от её собственных дел шёл в её личный карман. Теперь же Первая ветвь получила две лавки и поместье от Старого хоу Чэна, что принесёт ещё две тысячи лянов в год, — сумма немалая.

К тому же это были неожиданные деньги, подарок Старого хоу Чэна своим сыновьям. Недовольство Цинфу объяснялось лишь жадностью и желанием получить ещё больше.

В денежных вопросах матушка-воспитательница предпочитала не высказываться. Она осторожно предположила:

— Старая слуга в этом не разбирается. Если госпожа считает, что здесь что-то не так, почему бы не поговорить со Старшим господином? Он целыми днями вращается в свете, много видел и знает, наверняка поймёт, в чём тут дело.

При упоминании Чэн Юаньсяня Цинфу холодно усмехнулась и с силой ударила по столу:

— Он? Кто знает, где его сейчас носит. Если бы я все эти годы не покрывала его расходы, я бы уже не знаю, какое состояние скопила для Бао-эра. А ему хоть бы что, от дел отстранился, только и знает, что тащить в дом женщин, одну за другой, и ему совершенно безразлично, сколько денег уходит на их содержание. А для своих прекрасных наложниц он сама щедрость. Стоит этим вертихвосткам попросить, и он тут же осыпает их нарядами и украшениями. И не задумывается, откуда берутся все эти деньги!

Принцесса Цинфу от злости почувствовала боль в печени. Матушка-воспитательница поспешила похлопать её по спине, успокаивая:

— Госпожа, не гневайтесь. Разве не благодаря вашему умению добывать деньги Старший господин живёт так, как сейчас? Все в свете хвалят госпожу за деловую хватку и завидуют Старшему господину, что он женился на такой Золотой бодхисаттве.

Услышав «Золотая бодхисаттва», Цинфу немного остыла. Она и сама гордилась своей хваткой и не без удовольствия произнесла:

— Что поделать, такая уж у меня судьба — достался мне муж, который сорит деньгами направо и налево. Вышла замуж — терпи. Раз муж непутёвый, мне приходится больше хлопотать за его спиной. Я ведь всё это делаю ради Бао-эра.

— Госпожа правы. Третий молодой господин здоров, подвижен и весел. Настанет день, и вы будете радоваться внукам, — поддакнула матушка-воспитательница. Она, не моргнув глазом, представила неугомонность Чэн Эньбао как признак доброго здоровья, а его наглость — как живость и подвижность. Цинфу не видела в сыне никаких недостатков. Она улыбнулась и вздохнула: — Жаль только, что я не смогла родить Бао-эру брата. Он один, и в будущем ему не на кого будет опереться.

— Госпожа, у Третьего молодого господина есть сестра, Старшая госпожа, — напомнила матушка-воспитательница.

— Она? — презрительно хмыкнула Цинфу. — Рождённые от разных матерей не могут быть заодно. Стоит её родной матери пролить слезу, как она тут же побежит выказывать ей дочернюю почтительность. Если я буду к ней слишком добра, как бы не вырастить чжуншаньского волка. Потратишь силы, а в конце тебя же и укусят.

— Госпожа, неужели Старшая госпожа на такое способна? — с сомнением спросила матушка.

— Сейчас нет, но кто знает, что будет потом? — отрезала Цинфу. Услышав это, матушка-воспитательница замолчала. С таким отношением, как у Принцессы Цинфу, ни с кем не сблизишься. В глубине души ей было жаль, ведь, по её мнению, на Старшую госпожу можно было положиться куда больше, чем на Третьего молодого господина. Чэн Юйцзинь уже выросла, красотой пошла в родную мать, превзойдя её, а поскольку воспитывалась у Цинфу, то в умении управлять домом и зарабатывать деньги ничуть не уступала приёмной матери. Чэн Юйцзинь собрала в себе лучшие черты обеих матерей, но была лишена мещанства госпожи Жуань и высокомерия Цинфу. Она держалась с достоинством и спокойствием, знала меру, её не осмеливались презирать, но и не сторонились, как Цинфу, за её крутой нрав.

А вот родной сын Принцессы Цинфу с малых лет рос избалованным и неуправляемым, не зная ни приличий, ни уважения, — утрированная копия характеров Цинфу и Чэн Юаньсяня. Даже матушка-воспитательница, будучи из семьи принцессы, не могла искренне полюбить Чэн Эньбао, что уж говорить о посторонних.

Одна — само совершенство, вызывающее всеобщее восхищение, другая — с малых лет кривое деревце. Кто из них надёжнее, было очевидно любому здравомыслящему человеку. Но об этом матушка-воспитательница сказать не могла и лишь с улыбкой подтвердила: «Госпожа правы».

Уже глубокой ночью, проведя весь вечер за счётными книгами, Цинфу поняла, что деньги в них от её пристального взгляда не прибавятся. Она с сожалением поднялась, медленно разминая затёкшую спину: «Целую ночь проверяла, до смерти устала. Жаль только, что все мои старания пойдут на пользу другим».

Матушка-воспитательница, помогая ей переодеваться, спросила:

— Госпожа, если вам кажется, что сумма не сходится, может, завтра спросите у Старшей госпожи? Вдруг её доля оказалась больше?

Принцесса Цинфу усмехнулась:

— Как такое возможно? Она всего лишь внучка, которую скоро выдадут замуж, много ли ей могли дать? Старый хоу Чэн просто хотел сохранить лицо: раз уж даёт что-то Бао-эру, нельзя было совсем обделить внучек. Вот и бросил им подачку для вида. К тому же помолвку Чэн Юйцзинь расторгли, она теперь в худшем положении, чем Чэн Юймо. У той хоть есть тысяча лянов на приданое, а Чэн Юйцзинь, боюсь, и того не получила.

Принцесса Цинфу не знала, где находятся три лавки, подаренные Чэн Юйцзинь, но помнила, что её собственные лавки в Янчжоу приносили меньше тысячи лянов в год. Неужели Старый хоу Чэн подарит внучке что-то лучшее, чем родному сыну Чэн Юаньсяню? Она была уверена, что это пара захудалых лавчонок, пустых оболочек, которыми Старый хоу Чэн откупился, чтобы его не упрекнули в пристрастности.

Матушка-воспитательница тоже сочла это разумным. В конце концов, Чэн Юйцзинь — всего лишь внучка, и тысяча лянов для неё — уже большая милость со стороны старших. Львиную долю своего состояния Старый хоу Чэн, конечно же, оставил внуку. Они даже не рассматривали другую возможность, а все подозрения направили на Вторую ветвь, полагая, что те нашептали что-то Старому хоу Чэну и обманом завладели лучшей частью наследства.

В это же время во дворе Второй ветви госпожа Жуань думала о том же. Она не так хорошо разбиралась в счетах, как Принцесса Цинфу, но разницу между большими и малыми деньгами чувствовала.

Госпожа Жуань и Чэн Юаньхань всю ночь шептались под пологом кровати и чем дольше говорили, тем больше убеждались в коварстве и бесстыдстве Первой ветви, которая наверняка урвала львиную долю наследства. На самом деле для Второй ветви полученные деньги были огромной суммой, но беда не в том, что мало, а в том, что поделено неровно. Мысль о том, что они могли бы получить больше, вызывала у них негодование и не давала покоя.

Этой ночи суждено было стать бессонной. Первую её половину многие провели при свете лампы за подсчётами — от Чэн Юйцзинь до Цинфу и четы Жуань. А во второй половине, едва Чэн Юйцзинь уснула, её разбудил шум снаружи.

Ду Жо, накинув одежду, в панике забарабанила по резной ограде кровати-алькова:

— Госпожа, проснитесь, Старому хоу плохо!

Сон с Чэн Юйцзинь как рукой сняло. Она тут же откинула полог и села:

— Когда это случилось?

— Только что. Люди с переднего двора пришли с вестями, в других домах тоже зажгли свет.

Лицо Чэн Юйцзинь мгновенно стало серьёзным. Не говоря ни слова, она встала и начала одеваться. Такой переполох — не шутка. Она сменила яркое платье на простое, бледных тонов и поспешила во Двор Восстановления Обрядов.

Там уже собралась толпа. Было видно, что всех подняли среди ночи: женщины были без макияжа и с растрёпанными волосами. Госпожа Жуань, обладая природной красотой, выглядела сносно, а вот Принцесса Цинфу сильно постарела.

Впрочем, сейчас на это никто не обращал внимания. Чэн Юйцзинь встала позади Цинфу и прождала на холодном ветру полчаса. Наконец из внутренних покоев вышел слуга с заплаканным лицом, рухнул на колени перед Старой госпожой Чэн и зарыдал:

— Старая госпожа, Старый хоу скончался!

По двору пронёсся вздох ужаса, и тут же со всех сторон послышались рыдания. Чэн Юйцзинь тоже ощутила печаль. Совсем недавно она собственными руками приняла ключи от Старого хоу Чэна, и вот, в одно мгновение, их разделили миры живых и мёртвых. Жизнь переменчива и коротка. Чэн Юйцзинь со вздохом опустила голову.

Могла она плакать по-настоящему или нет, но вид следовало сделать. Опустив голову, она увидела, как бледная Чэн Юймо в ужасе дёрнула госпожу Жуань за рукав и что-то прошептала.

Госпожа Жуань как раз собиралась зарыдать в голос, но, услышав слова Чэн Юймо, тоже изменилась в лице. Чэн Юйцзинь стало любопытно. Она незаметно понаблюдала за ними и вскоре поняла, в чём дело.

После смерти Старого хоу Чэна сыновья и невестки должны были соблюдать трёхлетний траур, а внуки — годовой. В это время нельзя было носить яркую одежду, посещать пиры и, разумеется, вступать в брак. Хо Чанъюаню уже исполнился двадцать один год, и Хо-Сюэ давно торопилась его женить. Теперь же Чэн Юймо предстоял год траура. Что же будет с их свадьбой?