Элайджа сидел по-турецки на плоском валуне, прикрыв глаза и почти полностью сосредоточившись на «Единстве с природой». Во время недавних попыток прогонять Эфир, подбираясь к следующей ступени развития Ядра, он начал ощущать нечто совершенно новое.

Вернее, знакомое лишь по одному давнему случаю — когда он только делал первые робкие шаги в культивации и едва не поддался тому, что Нертус назвал Зовом. Тогда дух описывал это как безоговорочное растворение в Матери. В самой первозданной стихии. В те дни Элайджа не понял и половины.

Теперь же начинал понимать.

Природа не была отвлеченной абстракцией. Ее можно было описывать возвышенными эпитетами, но под внешней оболочкой скрывался четкий каркас. Не самосознание в человеческом понимании, а непреодолимое стремление. Потребность. Незримая тяга, которую парень не мог толком ни классифицировать, ни осознать до конца. Но мощь в ней клокотала колоссальная, и Элайджа подозревал: именно этот зов стоял за чередой его самых спорных поступков.

Например, когда он хладнокровно прикончил тех охотников. Или когда едва не захлебнулся в звериных инстинктах во время первого спуска в Башню. Сидя на камне, он проследил эту нить к самому первому взгляду на Железный Берег: тогда его буквально захлестнула дикая, слепая ярость от вида срубленных вековых стволов и клубов черного дыма над молодым поселком. Лишь позже он сумел отбросить слепую ненависть и взглянуть на вещи трезво.

Но ту первую вспышку бешенства он помнил до сих пор.

Так давала о себе знать глубинная связь со стихией. Следовало догадаться раньше, что класс неизбежно перелопатит его взгляд на реальность. А может, дело было в сродстве — в статусе черным по белому значилась «Природа».

Каков бы ни был исток, друид понимал: двигаться дальше нельзя, пока он не разберется в силах, диктующих ему волю. Меньше всего хотелось через пару лет оглянуться назад и обнаружить, что ты превратился в полоумного экотеррориста. Но и терять связь со столь колоссальным источником могущества было нельзя — чутье подсказывало, что в будущем она станет вопросом жизни и смерти.

Как именно — бог весть.

Почему он верил в это — тоже загадка. Но вера жила внутри, а значит, требовалось докопаться до сути. И он погрузился в медитацию, вслушиваясь в «Единство с природой».

В радиусе пятидесяти футов он чувствовал каждую песчинку, каждый шорох. От масштаба кружилась голова: миллиарды микроорганизмов, мириады насекомых, редкие зверьки, плотный ковер трав и мхов. И под этой бурлящей толщей проступало то, что он искал.

Порядок. Звучало избито, но круговорот жизни напоминал идеальный замкнутый круг выживания — вечную борьбу, в которой каждый отдельный организм каким-то чудом получал ровно столько, сколько требовалось для поддержания целого.

И где здесь было его собственное место?

Он ощущал себя одновременно чужаком, частью пищевой цепочки и хранителем. Защитником хрупкого равновесия, которого мир терпел, но своим так до конца и не признал. Если только он сам не сдастся.

Тяга накатила снова. Тот самый Зов.

Он мог бы бросить всё к черту и раствориться в природе без остатка. Забыть о кровной мести, о долгах и обидах. Стать безымянной шестеренкой великого цикла, а когда придет срок — сдохнуть, напитав плотью ростки новой жизни. И остаться в ней навсегда.

Завораживающая картина.

И в то же время абсолютно чуждая самой сути разумного существа. Подобное стирание собственной личности было противоестественным — парадокс для ритуала, призванного сделать его истинной частью природы.

Элайджа тяжело выдохнул и открыл глаза: утреннее солнце заливало тихую поляну золотыми пятнами. До Норкасла, где он провел прошлую ночь, оставалось несколько часов пути. Утренняя разминка Ядра незаметно перетекла в философский транс, но о потерянных циклах он не жалел: парень ощущал, что продвинулся по тропе, о существовании которой прежде даже не догадывался.

Впрочем, рассиживаться в лощине было некогда. Размяв затекшие ноги, он выудил из сумки полосу сушеного мяса и от души приложился к Неиссякаемой фляге.

Короткая растяжка разогнала кровь в мышцах, после чего он активировал «Облик Небес». Взлет дался несравнимо чище, чем пару дней назад — прогресс радовал, оставалось лишь научиться приземляться без риска переломать лапы.

Взмахнув широкими перепонками, он набрал высоту и лег на курс. Мелькнула шальная мысль завернуть в Аргос, но он покинул полис всего несколько суток назад, так что побороть соблазн труда не составило. Вместо этого крылатый змей взял курс на каньон, рассчитывая срезать дугу над топями. Однако над расселиной дорогу перегородили исполинские хищные птицы — излюбленная добыча местных пауков оказалась яростными собственниками. Терпеть чужака в небе пернатые не собирались, а ввязываться в воздушную перепалку в форме, совершенно не приспособленной для драки, друид не стал, нехотя отвернув на юг.

Вскоре под брюхом потянулись унылые болотные хляби.

Даже на высоте в пару сотен футов мошкара выводила из себя, но это всё же было лучше, чем месить вонючую жижу по пояс в воде. До северной границы топей он дотянул лишь к закату и заночевал на одном из редких сухих островков. Спать посреди болотных испарений ему доводилось и раньше, но спокойнее сон от этого не становился.

Перетерпев сырую ночь, на рассвете он оставил гиблые земли позади. Держи он прежнюю скорость — и до стен Истона останется пара дней. Максимум полторы недели с поправкой на рельеф.

Едва эта мысль оформилась в голове, как на горизонте нарисовалось темное пятно. Сперва Элайджа принял его за грозовой фронт — куда более масштабный, чем тот, что надвигался на его родной остров. Но по мере приближения туча распалась на тысячи… если не сотни тысяч мечущихся черных точек.

Подлетев ближе, он активировал «Взгляд орла» и похолодел: мелкими эти твари не были вовсе.

Настоящий кошмар наяву.

Птичьи тела несли полный набор пернатого хищника: широкие крылья, маховые перья, чудовищные изогнутые когти, превосходившие лапы самого Элайджи. Но вместо клювастых голов на плечах сидели женские лица. И далеко не прекрасные девы смотрели из-под перьев: уродливая, искаженная помесь птицы и человека заставила мороз продрать по коже до самых пяток.

Он мгновенно понял: земной фауной здесь не пахло. Не были они и благородными Стражами. Чистокровные монстры — несчастные порождения иных миров, вырванные из родных гнезд и швырнутые в незнакомую реальность при слиянии планет. Они не принадлежали этой земле, оставаясь живым оскорблением естественного порядка.

Но здравый смысл вовремя осадил праведный гнев: тягаться в одиночку с десятками тысяч мигрирующих гарпий было чистым самоубийством. Мифическое имя легло на тварей как влитое, пусть от одного их вида нутро выворачивало наизнанку.

Сложив крылья, он камнем рухнул вниз, надеясь проскочить под стаей.

Слишком поздно: чудовища успели засечь добычу, и добрая сотня бестий синхронно спикировала следом. Он с треском проломил кроны низинного перелеска, прямо на лету перетекая в драконида. Чешуя смягчила удар о сучья, но зубы клацнули так, что искры из глаз посыпались.

Очухаться ему не дали: первая волна накрыла поляну секундой позже. Вблизи твари выглядели еще омерзительнее — мясистые носы загибались хищными крючьями на манер клювов. Ведущая особь габаритами не уступала его тигриной ипостаси, размах крыльев перекрывал поляну. Она впечаталась в ящера всем весом, но Элайджа успел щелкнуть «Мерцающим шагом» прежде, чем когти распороли хребет.

Растаяв в воздухе, он возник за спиной чудовища, за долю секунды поймал равновесие и вбил в перья «Ядовитый удар». Серьезной брони тварь не имела: когти с влажным хрустом вошли в плоть, разрывая хрупкие кости крыла в лохмотья.

Оглушительный визг распорол тишину — ультразвуковая волна ударила по всем граням Кварцевого Разума, вызвав секундный ступор. Друид покачнулся, с трудом сфокусировав зрение, но этой заминки хватило с головой.

С неба рухнула дюжина новых гарпий.

Тяжелые когти впились в лопатки, и чудовищная подъемная сила оторвала ящера от земли, утягивая обратно в поднебесье.

Элайджа перетек в ламеллярную гориллу. Резкий скачок массы сбил нападавшей ритм взмахов — этого мгновения хватило, чтобы черные лапы намертво вцепились в птичьи голени. Рванув суставы в стороны со всей мощью титанической Силы, друид услышал сухой треск ломающихся костей.

Очередной визг резанул по ушам, но парень падал прямо в кипящую массу голодных клювов, и тут было не до головной боли. Первобытная ярость гориллы вскипела в жилах, и он огласил лес бешеным ревом вызова.

Тяжелая туша с грохотом расплющила неудачливую гарпию о подлесок. Не тратя времени на добивание, обезьяна ударила наотмашь: пудовый кулак снес вторую бестию, впечатав ту в ствол дуба. Хруст ломаемых ребер утонул в безумном клекоте стаи.

Сорвавшись в тяжелый прыжок, Элайджа на лету пустил мощь обновленной Души на очередную метаморфозу, вновь обращаясь в верткого драконида. С яростным шипением он сомкнул челюсти на хребте раненой твари, перекусывая пополам, и тут же сорвался в бег, уворачиваясь от пикирующих когтей и шипастых хвостов. В форме чешуйчатого ящера Ловкости хватало, чтобы крутить виражи между стволами, но число гарпий росло с каждой секундой.

Убить всех не выйдет. Единственный шанс — оторваться на дистанцию, достаточную для активации «Облика Незримого».

И он бежал, принимая неизбежные скользящие удары на корпус. Горилла выдержала бы эту трепку без труда, но в густом лесу неповоротливая туша просто пересчитала бы все деревья лбом, растеряв преимущество в скорости.

Драконид оставался лучшим выбором, пусть когти и сдирали чешую клочьями. Над кронами сгущалась тьма: сотни преследователей сменились тысячами, лес гудел от хлопанья крыльев.

Почти час Элайджа несся сквозь бурелом, принимая на себя всё новые рваные раны, пока не сумел запутать след под скальным карнизом и раствориться в невидимости. Но даже скрывшись под пологом магии, темп он не сбавил: петлял еще пару часов, пока впереди не показалась полуразрушенная коробка заброшенного придорожного магазина.

Стены из шлакоблока уцелели, крыша держалась крепко — идеальное убежище, чтобы переждать миграцию пернатой орды. Скользнув внутрь, парень подавил стон от ноющих ран и первым делом проверил углы: даже с природным сродством будить спящего хозяина логова было чревато.

Внутри оказалось пусто. Забившись в тесную подсобку, Элайджа сбросил чешую и осел на пыльный бетон в человеческом теле.

Зрелище вышло жутким: лохмотья кожи висели кровавыми полосами, ткань одежды намертво присохла к ранам, а половину скальпа на затылке начисто стесало когтями.

Но страшнее было другое: едва прекратилась гонка, в жилах огнем вспыхнул парализующий яд. Шипы на птичьих хвостах не были бутафорией — твари методично накачивали добычу токсинами. Убойной силы «Ядовитого удара» токсин не имел и до проклятий «Роя» не дотягивал, но перед глазами всё поплыло, а горло обожгло кровавым кашлем.

Впрочем, кровь могла хлестать и от отбитых внутренних органов.

Не теряя ни секунды, он закрутил исцеляющий контур: наложил «Исцеляющий дождь», «Успокоение» и цепочку импульсов «Прикосновения природы». Но завершить удалось лишь первый круг — кровопотеря и токсины навалились неподъемной плитой. Сознание не погасло, но тело отказало напрочь: парализованный и оглушенный, друид замер на полу, надеясь лишь на то, что целебные плетения успеют выжечь яд раньше, чем остановится его сердце.