Крошечные облачка пыли взлетали из-под ног с каждым шагом, пока Элайджа медленно брел вперед, затерянный среди вихря воспоминаний о давно минувших днях. Как и весь остальной дом, подвал был разграблен. Коробки были перевернуты, их содержимое вывалилось прямо на бетонный пол. Почти всё было бесполезным: в одной лежали старые зимние вещи, другая была набита спутанными рождественскими гирляндами. Рядом валялась разобранная искусственная елка и несколько выцветших праздничных венков. Элайджа заметил пару велосипедов с рассохшимися, потрескавшимися шинами. И целую кучу других обломков и мелочей — всё, что осталось от жизней, которые когда-то вели Алисса и ее семья.

Но взгляд Элайджи был прикован лишь к одному предмету и деревянному ящику рядом с ним.

Он подошел ближе и опустил ладонь на старый проигрыватель виниловых пластинок. Передняя панель была из матового алюминия, боковины — из ламинированного ДСП, а прозрачная пластиковая крышка от времени помутнела и пожелтела настолько, что скрывала внутренности самого механизма. По обе стороны стояли подходящие по стилю колонки дюймов шести-семи в высоту.

Затаив дыхание, Элайджа протянул руку и коснулся пластиковой крышки, чувствуя шероховатую поверхность, пережившую столько невзгод за эти годы. Как и всё остальное в подвале, она была покрыта толстым слоем пыли — потребовалось провести ладонью пару раз, чтобы стереть ее. И прямо там, на верхней части, обнаружилась знакомая наклейка «Nirvana». Он смотрел на простой черно-желтый стикер, вспоминая день, когда сестра достала его.

Она еще даже не дотянула до подросткового возраста, когда ее накрыла эпоха гранжа. Конечно, они оба родились как минимум на десятилетие позже расцвета этого жанра, но Алиссу никогда не заботило следование трендам. Напротив — она находила истинное удовольствие в том, чтобы демонстративно отвергать вещи, которые ее сверстники превозносили до небес.

А поскольку Элайджа боготворил старшую сестру, он следовал за ней во всем.

По крайней мере, в том, что касалось музыки.

Вокруг первой наклейки теснилась дюжина других, с логотипами самых разных групп. Во многом это была хроника ее взросления и меняющихся вкусов. О последовательности она не заботилась вовсе: хип-хоп соседствовал с дэт-металлом, а между ними втискивалось всё подряд.

Идеальный слепок того, кем была Алисса в юности. Девочка, отчаянно ищущая то — хоть что-нибудь, — что найдет отклик в ее душе. А когда находила, вцеплялась обеими руками. Не имело значения, вязалось ли это с ее привычным образом. Ее никогда не волновало желание вписаться в чужие рамки. Сколь бы избито это ни звучало, она всегда маршировала под бой своего собственного барабана.

И сполна расплачивалась за это. Высокая, нескладная, да к тому же лесбиянка, она и не пыталась походить на других девчонок. Это сделало ее кем-то вроде белой вороны. Да, у нее были друзья, но скорее по стечению обстоятельств, чем из-за искренней привязанности. И только Элайджа всегда был рядом — пусть на пару лет младше, но они были невероятно близки.

А теперь ее не стало.

Навсегда.

Он больше никогда не послушает с ней музыку. Никогда не услышит ее историй о девушках, которые ей приглянулись. О малоизвестных артхаусных фильмах, которые она вечно разбирала по косточкам. О ее грандиозных планах перевернуть закостенелую систему правопорядка. Список тянулся без конца. Если и было слово, способное описать Алиссу, то этим словом была преданность. Неважно, чему именно. Если она бралась за что-то, то отдавалась этому целиком, доходя до маниакальной одержимости.

И как же Элайдже этого не хватало.

Слезы прочертили дорожки по щекам, когда он поднял крышку проигрывателя, обнажая диск и тонарм. Внутри всё выглядело целым. Никаких пропавших деталей, а крышка надежно защитила механизм от пыли. Жаль только, что электричества больше не существовало.

И всё же Элайджа бережно поднял его и опустил в сумку. Корпус едва прошел в горловину, но вошел. Оказавшись внутри, проигрыватель уютно устроился рядом с остальным добром. Следом отправились колонки — после того, как он аккуратно обмотал провода вокруг их корпусов. Наконец Элайджа перевел взгляд на деревянный ящик.

Наклонившись, он вытянул губы трубочкой и дунул. С его титанической Силой выдох сработал не хуже баллона со сжатым воздухом: клубы пыли рванули прямо в лицо. Не ожидая такого эффекта, парень отпрянул, кашляя и маша ладонью перед носом. Но когда муть осела, глазам открылось содержимое ящика.

Коллекция пластинок у сестры никогда не была огромной. Часто она относила их в местный секонд-хенд, чтобы сдать и наскрести на новую блажь. Увлечения накатывали бурно, но быстро сменяли друг друга, и остыв к чему-то, она легко с этим расставалась.

И всё же, как и наклейки, ящик был летописью ее вкусов. Первой предсказуемо лежала «Nevermind» группы Nirvana — та самая, со знаменитым младенцем под водой на обложке. И пусть культовый снимок выцвел от времени, он оставался более чем узнаваемым. Элайджа перелистнул конверт: следом шел альбом Aerosmith. Дальше — Blind Melon. А потом коллекция сделала резкий вираж прямиком в восьмидесятые.

С картонного квадрата смотрел простой портрет симпатичной рыжеволосой девочки-подростка и одно-единственное слово: Tiffany.

Дебютный альбом поп-звезды, взлетевшей на вершины хит-парадов в конце восьмидесятых. Разумеется, если Nirvana была эпохой чуть раньше их осознанного взросления, то этот альбом — образчик слащавого подросткового попа тех лет — тем более. И всё же в нем звучали темы, отозвавшиеся в сердце Алиссы так, как не отзывалась ни одна песня из современного эфира.

Но главное — именно под эту пластинку Алисса совершила каминг-аут перед Элайджей.

В тот год парень как раз начал всерьез заниматься боксом и пропадал на тренировках в зале почти каждый день после школы. Домой он заявился на пару часов позже сестры и застал ее на кровати в слезах — из колонок доносилась песня «I Think We’re Alone Now».

Он помнил этот вечер до мельчайших черточек. Прошло почти двадцать лет, но воспоминание до сих пор стояло перед глазами так ярко, словно это случилось вчера. Он неловко присел на край ее постели, похлопал по ноге и пробормотал, что всё наладится. Тогда он понятия не имел, что выбило ее из колеи, но твердо знал: нужно поддержать, как умеет.

Алисса, конечно, зарыдала еще горше, сквозь слезы выкрикнув, что ничего уже не наладится. А когда Элайджа спросил, что стряслось, просто выпалила, что она уродка. Чуть ли не закричала, что завтра об этом узнает вся школа. И в лучших традициях подростковой драмы рухнула лицом в подушку, сотрясаясь от рыданий.

Элайджа пытался успокоить ее, искренне не понимая сути трагедии. Мнение толпы Алиссу никогда не заботило. Если бы кто-то назвал ее фриком, она носила бы это клеймо с гордо поднятой головой.

И наконец тайна вырвалась наружу: она призналась, что ей нравятся девушки. И больше того — сегодня она призналась в любви одной из подруг по легкоатлетической команде.

Взаимностью там и не пахло, и Алисса в ужасе сбежала с тренировки раньше времени.

Тогда Элайджа даже не нашелся, что ответить. Всю тяжесть признания он осознал гораздо позже, но в тот вечер видел лишь одно: его сестре невыносимо больно. И он сделал всё, чтобы утешить ее.

Получалось криво.

Но со временем она пережила этот удар, а когда Элайджа наконец понял, сколь огромным доверием было признаться ему раньше, чем собственным родителям, это сблизило их сильнее, чем когда-либо.

С того самого дня эта песня навсегда связалась в его памяти с сестрой. Были и другие треки, которые они слушали вместе. Десятки других альбомов, многие из которых лежали в этом ящике. Пальцы перебирали конверты, и с каждым всплывающим воспоминанием боль утраты накатывала новой, удушающей волной.

День, когда она помогала ему собраться на школьный бал. Выпускной вечер. Ночь, когда она вернулась с первого настоящего свидания с девушкой. Бесконечные полуночные разговоры о том, каким будет их будущее.

Ночь, когда не стало родителей.

День, когда Элайджа улетел на Гавайи.

Старые пластинки Алиссы негромко шуршали на фоне даже тогда, когда Элайджа набрал ее номер, чтобы сказать о страшном диагнозе — рак. Поначалу она не поверила. Отрицание всегда приходит первым. Какое-то время она даже рвалась прилететь на Гавайи, чтобы быть рядом и ухаживать за ним.

Как же он жалел, что не позволил ей приехать.

Как же он жалел о стольких вещах… О стольких неверных решениях. Горе и вина сомкнулись на его сердце железными клещами, сдавив разум и душу так, что стало трудно дышать.

А следом вспыхнула ярость, выжигая всё остальное и требуя выхода.

Он больше никогда не увидит сестру. Никогда не услышит ее голос. Они не сядут рядом у проигрывателя. Не посмотрят вместе кино. Не наверстают упущенное после его глупого побега на острова.

Она никогда не увидит, как ее сын становится мужчиной.

Никогда не состарится рука об руку с любимой женщиной.

Никогда не увидит чудес этого мира, которые сам Элайджа порой принимал как должное.

И всё из-за одного обезумевшего от самовлюбленного ублюдка. Руки чесались сорваться прямо сейчас. Разнести хоть что-нибудь. Разрушить этот дом до самого фундамента. Но он удержал себя в узде, медленно, одну за другой, укладывая пластинки в Сумку из шкуры гуля для сохранности.

Обыскав подвал еще немного, он не нашел больше ничего памятного. Пару часов спустя он с тяжелым сердцем поднялся по лестнице, пересек пустые комнаты и вышел за порог.

Один-единственный взгляд назад — и Элайджа активировал «Облик Небес». Перетекание в крылатого змея заняло секунду-другую, после чего он мощно оттолкнулся и взмыл к хмурым свинцовым тучам. Спустя считанные минуты он спикировал в перелесок у самых стен Истона и сменил шкуру на «Облик хищника».

Как и в Норкасле, заявлять о своем визите жителям — а тем более страже — Элайджа не собирался. Он планировал проникнуть внутрь под покровом «Облика Незримого». Однако, добравшись до крепостной стены, с досадой обнаружил, что стофутовая монолитная кладка была слишком гладкой — когтям попросту не за что было зацепиться. Пришлось красться вдоль каменного подножия, пока впереди не показались городские ворота.

Проход стерегла полудюжина бойцов в сине-белой униформе. Каждый фонил приличной силой: уровней друид не видел, но плотные волны Эфира заставляли отнестись к стражникам со всей серьезностью. Хуже того: едва он показался на открытом пространстве, взгляд одного из караульных на долю секунды мазнул прямо по его силуэту, прежде чем скользнуть дальше.

Разглядел ли боец маскировку? Вряд ли — иначе уже поднял бы тревогу и ударил на поражение. Драконид в чешуе и с гребнем на затылке вызвал бы мгновенную панику. Скорее всего, стражник просто почуял смазанное колебание воздуха или сработало боевое предчувствие. Но соваться через ворота средь бела дня было верхом глупости: засекут неминуемо.

Не раздумывая, Элайджа отступил на пару сотен ярдов назад и затаился в тени раскидистого дерева. Придется дождаться ночи, чтобы просочиться в город под покровом тьмы. Нетерпение жгло изнутри каленым железом, но он намертво подавил его Кварцевым Разумом, полностью сосредоточившись на грядущей расплате.