Элайджа крался вперед, ступая почти бесшумно и вытянув перед собой открытую ладонь. Пальцы слегка подрагивали, пока он медленно тянулся к зверю. Тот испуганно вжался в корни, жалобно заскулив, но не бросился наутек. Да и не смог бы при всем желании.

— Тш-ш… — едва слышно прошептал друид. — Всё будет хорошо.

Зверь не верил ему ни на грош, что было вполне объяснимо после пережитого: из его плеча торчала толстая стрела, чье зазубренное перо вошло достаточно глубоко, чтобы задеть легкое — судя по пузырящейся алой пене у пасти. Наконец пальцы Элайджи коснулись изумрудного подшерстка, ощутив первобытный, колотящийся ужас в оцепеневших мышцах.

Но силы стремительно таяли.

Животное умирало.

И парень намеревался это исправить. Однако сперва требовалось завоевать хоть крупицу доверия: иначе стоило выдернуть наконечник — и раненый бросится бежать на остатках сил. За спиной друид кожей чувствовал чужие взгляды. Земляне буравили его спину, и эмоции на их лицах читались без всякой магии.

Лишь двое смотрели с сочувствием, переживая за судьбу зверя почти так же искренне, как и он сам. Но они остались в подавляющем меньшинстве: большинство глазело на него как на умалишенного. А на другом фланге стояли те, кто жаждал лишь одного — добить беззащитную добычу.

— Бред собачий, — прорычал жилистый мужик со штурмовым копьем наперевес. — За эту тушу отсыплют добрых пол-уровня опыта!

Он сделал решительный шаг вперед, не скрывая намерений.

— Стой на месте, — спокойно бросил Элайджа. Повышать голос не требовалось: угроз не прозвучало, но эти люди своими глазами видели его боевую мощь и прекрасно понимали, чем грозит неповиновение.

Казалось бы, одного факта спасения их шкур должно было хватить с головой, чтобы заткнуться и слушать. Но некоторые напрочь не понимали концепции благодарности. Или сострадания. Они умели только убивать.

В любой другой ситуации Элайджа попытался бы понять чужую колокольню. Но сейчас стоило дать слабину — и этот тип сядет на шею.

Копейщик замер как вкопанный. Немудрено: секунды назад он наблюдал, как незнакомый друид в одиночку раскатал засаду охотников-ка’алаки, зажавших их отряд в клещи. Лезть на рожон против силы такого порядка охоты не было. Но злость во взгляде никуда не делась.

— Гребаный хиппи, мать его… — прошипел он сквозь зубы.

Элайджа вернулся к зверю. В общих чертах тот напоминал ленивца, но с куда более массивным костяком и широкой кабаньей мордой с устрашающими клыками. Могучая тварь наверняка задала бы местным бойцам трепку — сумей они вообще ее выследить. Природный камуфляж делал ее практически невидимой в подлеске, и выдала зверя лишь шальная стрела одного из змеелюдей: выбив ленивца с ветви, она сбросила его на камни, где тот и сломал лапу.

Пальцы друида сомкнулись на древке. Толщиной оно не уступало дротику, а по опыту парень знал: наконечники затачивали с коварными обратными зубьями. Выдирать такую занозу значило разорвать раневой канал еще сильнее. И, что хуже всего, причинить зверю неописуемую муку.

Не в первый раз Элайджа пожалел, что в его арсенале нет обезболивающего плетения. Именно такие пробелы и отличали его от профессиональных Целителей вроде Рона: латать дыры он умел, но до чистых саппортов по тонкости работы не дотягивал.

Опустив вторую ладонь на плечо зверя, он погладил густой подшерсток. Мех оказался мягким как шелк — на Земле на таких бедолаг охотились бы ради шуб не хуже, чем на соболей. Отогнав лишние мысли, друид стиснул зубы и резким рывком выдернул стрелу.

Ленивец взвыл от боли.

Собрав последние остатки Силы, он рванулся прочь, но Элайджа прижал его к земле одной рукой, на ходу вливая «Цветение природы». Следом легло «Успокоение», а завершил каскад «Исцеляющий дождь».

Плотная шкура затягивалась неохотно: зверь не понимал происходящего, не зная, враг перед ним или избавитель, и его природная магия подсознательно отторгала чужое вмешательство. Друид заговорил с ним негромким, убаюкивающим голосом: едва острая вспышка боли пошла на спад, исцеляющие потоки наконец укоренились в плоти.

Элайджа наблюдал, как срастаются разорванные мышечные волокна, но главное — контролировал процесс через «Единство с природой», направляя регенерацию пробитого легкого. Ткани методично восстанавливались, напоминая о колоссальном запасе живучести исполина. Агония стихла, дыхание выровнялось, и вскоре зверь уже смотрел на человека снизу вверх почти осознанным, доверчивым взглядом.

Парень убрал ладонь с его холки.

Поднявшись на лапы, гигант на добрых пару футов перерос Элайджу. В его тени друид ощутил себя крошечным, но абсолютно защищенным — и не только потому, что по характеристикам легко переломил бы зверя пополам. Нет, между ними возникла незримая нить. Не заклинание и не системная связь — чистое, первобытное доверие двух созданий, знающих, что зла друг другу они не желают.

Именно в такие секунды единение с диким миром ощущалось особенно остро. В этом крылась глубинная мощь, и пусть форму ее Элайджа пока не улавливал, чутье подсказывало: здесь заложен ключ к его будущим прорывам.

Впрочем, спасал он ленивца вовсе не ради прокачки. Это шло из самой глубины его естества. Морской биолог из него в прошлой жизни не вышел, но природу он любил беззаветно. И спокойно смотреть, как в муках гибнет живая душа, пока у него есть силы помочь, друид не мог.

Зверь неспешно развернулся, подошел к исполинскому древу и мерными движениями полез вверх по коре, пока не растворился в изумрудном пологе. Лишь тогда парень с облегчением выдохнул и повернулся к спасенным землянам.

Семеро выживших. Судя по аурам, уровней за душой у них набралось прилично: до мировых топов не дотягивали, но отпор дать могли.

Видимо, благодаря этому они и продержались до его прихода против пятерки элитных стрелков ка’алаки. Тактику группы друид особо разглядеть не успел, но приметил двух танков, пару хилов и бойцов дальней дистанции. Знакомых лиц среди них не нашлось, впрочем, неудивительно — в Узловом Городе он предпочитал не светиться.

— Мы могли бы апнуть уровни на этой твари, — процедил копейщик. Он держал тяжелый башенный щит в левой руке, злобно косясь на ветви.

Темноволосая лучница с лучиками морщинок у глаз попыталась осадить его, тронув за плечо: — Брюс, брось, это не…

— Отвали, Сью! — дернулся он. — Этот ублюдок украл наш фраг! Может, компенсируешь из собственной шкуры, а, хиппи недоделанный? Будешь тут деревья обнимать и…

Терпение у Элайджи лопнуло. Шагнув вперед, он наотмашь хлестнул боевым посохом. Удар снес башенный щит вместе с владельцем: копейщик покатился кубарем по мху, пока со звоном не впечатался в ствол дерева. Серьезных травм он не получил, но дыхание вышибло напрочь.

— И это вся благодарность? — скривился друид. — Мог бы просто пройти мимо и дать им перерезать вам глотки.

— Мы контролировали ситуацию! — встрял второй боец. — Как только откатилось бы мое «Воспламенение»…

— Вы бы легли прямо здесь, — жестко оборвал Элайджа, ткнув посохом в сторону разрубленных тел засады. — Я видел их в деле. И я вижу потолок ваших возможностей. Поверь на слово: шансов выжить у вас не было от слова совсем.

— Ты-то их легко раскидал, — огрызнулся стоявший поодаль целитель. Парень был не из слабых — судя по ауре, самый высокоуровневый в этой шайке. — Да и первый этап Испытания мы закрыли. Не надо делать из нас беспомощных котят.

Элайджа тяжело вздохнул: — Пусть так.

Спорить и разжевывать прописные истины не хотелось. Они свято верили, что пара взятых уровней ставит их вровень с кошмарами Отсеченного мира, не понимая: даже имея достаточную силу, лезть на рожон против аборигенов без предельной осторожности — верная смерть. Запас прочности у них был слишком мал, чтобы выдерживать ошибки.

— В таком случае не буду мешать, — бросил он.

— Ты просто вот так уйдешь? — удивилась темноволосая Сью.

Друид пожал плечами: — Я умею понимать, когда мне не рады.

Развернувшись, он скрылся в сплетении лиан. Мнение чужаков его не волновало. Почти. Как и любому человеку — даже тем, кто бьет себя в грудь, доказывая обратное, — ему хотелось признания и тепла. Но в списке приоритетов это стояло далеко не на первом месте.

Выкинув неблагодарных землян из головы, он сосредоточился на странном послевкусии от связи со спасенным лесным гигантом. Там что-то брезжило. Нечто фундаментальное, ускользающее от логики, но обладающее колоссальной силой.

Однако озарение не спешило снисходить, пока он мерил шагами путь обратно к стоянке. За последние дни друид взял за правило исследовать окрестности каждого привала — не ради охоты, а в поисках крупиц истории погибшей цивилизации. Свиток «Трагедия войны» дал сухую хронологию, но реальная драма была неизмеримо глубже.

Находок попадалось немного, но масштабы руин поражали. Даже обглоданные веками камни свидетельствовали о цивилизации куда более раскидистой и могущественной, чем человечество в лучшие годы на Земле. Пару дней назад он набрел на то, что принял за лесное озеро, но присмотревшись, обнаружил циклопический амфитеатр на тысячи зрителей. Вода затопила чашу, но само существование такого театра кричало о том, что жизнь та’алаки не сводилась к одной лишь бесконечной сече.

Впрочем, удивляться не приходилось: взгляни сторонний наблюдатель на искусство землян, он увидел бы сплошные картины войн и триумфов. Именно катаклизмы врезаются в память поколений. Мало кто берется воспевать серую рутину мирного быта, а если и берется — такие творения редко переживают века.

С этим миром вышло точно так же.

Аборигены были куда сложнее, чем казалось поначалу. Слишком легко воспринимать их как бестелесных мобов из башенных разломов. Но они были живыми. Падшей расой с тысячелетней культурой, чьи тайны теперь похоронены навсегда.

И следом неизбежно всплывал леденящий вопрос: ждет ли та же участь Землю? Прибудут ли однажды чужаки на руины его родины ради системных наград? Пройдут ли мимо пирамид Гизы, Эйфелевой башни или статуи Свободы, глядя на них как на бутафорские декорации для прокачки? Попытаются ли они понять душу вымершего человечества — или просто перебьют последних землян ради звонкой монеты и заветных полосок опыта?

С этим тяжелым грузом мыслей он вернулся в лагерь. Стояла глубокая ночь, и все, кроме Курика, давно разошлись по палаткам.

Элайджа опустился на бревно рядом с дварфом. Тот молча правил напильником стальной наконечник для растяжки, пока наконец не нарушил тишину: — Что стряслось?

— Ничего. Думаю.

— Это всегда к беде, парень, — хмыкнул ветеран, не отрывая взгляда от работы. — О чем голова пухнет?

Элайджа без утайки выложил всё, что накопилось на душе, и закончил вопросом: — Неужели Землю ждет то же самое?

— Может — да. Может — нет, — спокойно ответил Сапёр. — От тебя зависит.

— Но люди будут драться за свой…

— Да плевать на людей. Речь о тебе. Ты — сильнейший боец своего мира. Придет час, и выжившие придут к тебе за защитой. За ответами. За приказами. Вопрос лишь в том, что ты им дашь.

— На Земле есть и другие сильные бойцы. Сэди, например…

— Ты сам себе лапшу на уши вешаешь, если думаешь, будто они идут с тобой одной дорогой, — отрезал Курик, отложив напильник. — В твоей груди бьется Дракон. А Драконы ведут за собой. Они не плетутся в хвосте. Так было веками, так будет всегда. Сколько бы другие старшие расы ни надували щеки, равными вам они не станут. Они древние, их мощь за гранью понимания смертных — это факт. Но Драконы?.. Вы были первыми Создателями. И в глубине души каждый из них это чует. Печенкой чует. И чем дальше ты пройдешь по пути возвышения, тем яснее увидишь, какая между вами пропасть.

В этот миг в кустах неподалеку сухо хрустнула ветка. Элайджа резко вскинул голову — и воздух застрял в легких.

Из темноты подлеска неспешно вышел Курик, деловито застегивая пряжку на поясе. Заметив ошарашенный взгляд друида, коротышка проворчал: — Чё уставился? Дварфу уже и до ветру отойти нельзя без…

Остаток фразы пролетел мимо ушей. Онемевший Элайджа резко повернулся к собеседнику у костра.

Рядом никого не было.

Лишь в воздухе таял едва уловимый след чудовищной, первородной мощи — шлейф присутствия драконьей матриарха, с которой ему довелось встретиться лишь однажды.

— Кирлисса… — выдохнул друид, разрываясь между благоговейным трепетом и накатившим леденящим ужасом.