Та’алаки плавно скользнула вперед на чешуйчатом хвосте и — о чудо — протянула руку. Элайджа ухватился за ладонь, и коренная жительница Ка’арата помогла ему подняться на ноги.

— Что здесь происходит? — выдавил друид пересохшим горлом.

Змееподобная женщина отвела взгляд и тяжело вздохнула. Это дало ему возможность рассмотреть ее как следует, и увиденное внушало невольный трепет. Как и все чистокровные та’алаки, она обладала плотной пепельно-белой кожей и четырьмя руками. Но в отличие от остальных, ее голову венчал сложный убор, настолько ветхий и тронутый тленом, что держался он на честном слове. В сгнивших очертаниях смутно угадывался череп диковинного зверя с золотым мехом, но разобрать детали было уже невозможно. На груди покачивался золотой медальон размером в добрую половину торса; металл давно потускнел — будь это серебро, парень решил бы, что оно покрылось вековой патиной. Разрушение зашло так глубоко, что выбитый на диске символ едва угадывался.

В руках создание сжимало посох, увенчанный резной фигурой великолепной птицы с распростертыми крыльями. Дерево источилось и растрескалось, но силуэт оставался безошибочно узнаваемым.

— Когда-то я была такой же, как ты, — произнесла она с горьким сожалением. — Наивной идеалисткой. Верила, будто способна спасти родной мир. Я заблуждалась, и в своей слепой гордыне дерзнула встать на пути наползающей тьмы. Я проиграла эту битву, и цена ошибки оказалась страшной: вся моя роща пала жертвой скверны следом за мной. Всё началось с кладки яиц, но зараза расползалась с такой чудовищной скоростью, что остальные друиды были обречены. Я держалась дольше всех, хотя с самого начала знала: финал предрешен.

— Ты… друид?

— Архидруид. Моя роща раскинулась на тысячи миль во все стороны. Десятки тысяч братьев и сестер по вере внимали моим словам. Могучие Стражи хранили наш покой, пока мы день за днем сберегали Великое Равновесие. Мы были не просто общиной. Мы были отдельным царством, не уступавшим по величию империи, которую позже воздвигнет Илоа.

— Что стряслось? — спросил Элайджа. Он отчетливо видел, как темные прожилки скверны пульсируют под белой кожей ее предплечий, поднимаясь к ключицам. Но, как и змеелюд в Ледяной Крепости, эта женщина жаждала выговориться — объяснить то, чему не было прощения. — Как твое имя?

— Такина, — ответила архидруид. — Долг велит мне оплакивать каждого павшего с одинаковой скорбью, но во мне не осталось сил для святости. Они все были моими детьми, но в сердце кровоточит рана по тем немногим, кого я выносила и отложила сама. Наверное, такова природа любой матери.

— Это естественно, — тихо отозвался Элайджа.

— На этой планете не осталось ничего естественного! — с неподдельной скорбью отрезала она.

— Но судя по тому, что я успел увидеть…

— Ты видел мираж! — оборвала Такина, и в ее голосе звякнул чистый яд. — Жалкий клочок суши, единственный континент, чудом избежавший ненасытной пасти Пожирательницы! Узри ты мир за пределами этой скорлупы — рассудок бы твой угас от ужаса. Я видела. И этот ужас живет во мне поныне.

— Выходит, этот континент уберегла Система?

Она качнула головой: — За это спасибище следует отвечать Илоа. Громовержцу. Творцу нашей гибели — и единственному призрачному шансу на искупление. Порой я терзаюсь мыслью: правильным ли было наше священное невмешательство? Мы мнили себя выше мирской суеты, презирали грызню, сотрясавшую империю. Но плоды чужих грехов ударили по нам больнее всех. Мы… те, кто внимал дыханию Мирового Древа ближе кого бы то ни было… мы оказались беззащитны, когда его корни вырвали из нашего неба. Отсечение. Это был смертный приговор. Мы верой и правдой служили лесу, а в итоге нас вышвырнули на помойку гнить заживо — лишь потому, что мы оказались не в то время и не в том месте.

Она сжала когтистые пальцы, и порча под бледной плотью забилась пойманным зверем: — Я ведь могла бежать. Был путь в иные миры. Могла забрать кладку и начать всё сначала под чужими звездами. Но бросить родную рощу?.. Оставить свой народ на растерзание?.. Скажи, это грех — любить своих детей сильнее великого долга и высокого призвания?

— Не знаю, — честно признался Элайджа.

— Разумеется, не знаешь, — со свистящим вздохом уронила она. Набухшие багровые жилы уже бугрились на ее шее, грозя прорвать истончившуюся кожу. — Ты дитя. Неразумный младенец, выброшенный в жернова реальности, которую твой разум не в силах охватить. Ты слеп перед лицом истины.

— Так открой мне глаза.

— Приход Пожирательницы неизбежен. Ты сопротивляешься. Только что ты одержал локальную победу, — горько усмехнулась Такина. — Но она вернется. И она сожрет тебя. Быть может, не так грубо и зримо, как здесь, — она обвела рукой сочащиеся сукровицей щупальца на сводах. — Но исход предрешен. Алчность. Ненасытный голод. Гордыня. Слепая ярость. Каждый раз, делая шаг к новому могуществу, ты будешь мучительно гадать: твой ли это осознанный выбор или воля Пожирательницы ведет тебя на убой? Она не спит. Ее порча прорастает сквозь миры так же неумолимо, как корни Мирового Древа. И она выпьет твою душу до дна — точно так же, как выпила мою.

— Но ты ведь находишь силы противиться ей прямо сейчас.

— За моими плечами тысячелетия непреклонной медитации. Кандалы турнира урезали мою мощь, но закалку духа отнять не смогли. И посмотри на меня: я балансирую над бездной, теряя последние крохи контроля. На что надеешься ты? Беги. Уноси ноги к самому сердцу Мультивселенной, выторгуй себе жалкие крохи времени. А когда Пожирательница придет за твоей душой — а она придет, не сомневайся ни на миг, — оборви свою жизнь собственной рукой. Не дай использовать свое тело как клинок против тех, кого любишь. Таков мой последний наказ, коль скоро тебе удастся пережить эту встречу. Молю богов, чтобы у тебя хватило ума к нему прислушаться.

— Что?..

Слово едва сорвалось с губ, как Такина резко отшатнулась. Секундой позже плоть на ее груди и руках лопнула с влажным треском: наружу фонтаном брызнули тысячи ржаво-бурых шевелящихся отростков. Черная кровь хлынула на плиты и застилающие стены плети. Почувствовав свежую плоть, наросты на стенах забились в экстазе и потянулись к человеку.

Элайджа отпрыгнул назад, разминувшись с цепкими плетями на волосок. В тот же миг пещеру сотряс леденящий душу вопль. Сквозь клокочущий хрип друид разобрал лишь два предсмертных слова:

— Убей меня!..

Все четыре руки архидруида одеревенели в тщетной попытке удержать рвущиеся из собственного нутра отростки. Древко священного посоха с сухим треском переломилось пополам под чудовищным давлением ее сведенных судорогой пальцев, а членораздельная речь захлебнулась первобытным рыком обезумевшего хищника.

Она бросилась на него подобно атакующей кобре. От мудрой наставницы не осталось и следа: перед ним бессновалось чудовище, ведомое единственным стимулом — всепожирающим голодом.

Друид ушел перекатом в сторону, на лету вскидывая руки для «Ярости бури». Заклинание сорвалось мгновенно, врезавшись в искаженное тело Такины громовым раскатом. Мышцы твари свело судорогой, но инерцию бешеного рывка удар не погасил. Лишь толчок ногами от каменной кладки позволил Элайдже разминуться с когтями. В ту же секунду он вбил ладони в пол: «Опутывающие корни»!

Сотни багровых щупалец взметнулись из расщелин плит, намертво захлестнув змеиный хвост обезумевшей жрицы. Она забилась, пытаясь разорвать путы, но древняя хватка держала намертво. К горлу парня подкатила тошнота: осознание того, что заклинание подчинило себе мерзкие отростки скверны, жгло нутро. Но поддаваться брезгливости посреди схватки было смертельно опасно. Загнав дурноту внутрь, он призвал «Рой», не дожидаясь появления мошкары запуская следом «Бедствие».

Два удара слились воедино: туча диковинных мух облепила архидруида, а следом по коридору пронесся ураганный шквал, срезающий наросты со стен. Такина вырвала хвост из оплетенных корней, но пробить стену ревущего ветра не смогла: тысячи извивающихся отростков на ее теле сработали как парус, швырнув чудовище назад.

И тут она вскинула обломок посоха.

Черная ветвистая молния распорола полумрак коридора и ударила Элайдже точно в грудь. В глазах полыхнуло тьмой, сердце пропустило удар и замерло; ударная волна оторвала друида от земли и впечатала в противоположную стену. Пробороздив спиной кладку, он рухнул на каменные плиты.

Из расщелин тут же полезли голодные ростки, готовясь сожрать оглушенного бойца, но серия панических ударов ногами сбила щупальца, пока тело лихорадочно перетекало в «Облик Стража». Трансформация завершилась вовремя: Такина уже заканчивала плетение. На сей раз навстречу понеслось ее собственное оскверненное «Бедствие». Черные вихри столкнулись с остатками его заклинания, породив безумный смерч, где две стихии пожирали друг друга.

Даже в броне панцирной обезьяны стоять на ногах посреди этой мясорубки было невыносимо трудно. Но архидруиду, чья мощь была скована Кандалами Испытания Первенства, буря доставляла еще больше проблем: при жизни она не полагалась на грубую Силу и не ковала из себя рукопашного бойца, в отличие от землянина. Это слабое место Элайджа намеревался использовать на полную катушку.

Второй раз за последние полчаса он активировал «Звериный натиск». Эфирный щит вспыхнул как раз вовремя, приняв на себя очередной разряд черной молнии, и друид на полной скорости врезался во врага идеальным тараном, которому позавидовал бы любой защитник из американского футбола. Он впечатал ее в пол, обрушив весь вес бронированного плеча на ее торс, и сухой треск ломающихся ребер отозвался в ушах сладкой музыкой.

Когти вонзились в оскверненную плоть. Раз! Два! На третий взмах гибкое змеиное тело выскользнуло из-под захвата. В ход пошли ее щупальца: сотни черных жгутов обрушились на него ядовитым дождем. С каждым уколом в кровь хлестали порции концентрированной скверны — случись такое десять минут назад, сознание захлебнулось бы мгновенно.

Но триумвират его новой сущности — дракон, человек и дикий зверь — только что закалился в огне куда более страшного внутреннего пожара. Единый дух выжигал нападавшую отраву с ледяным презрением, позволяя телу драться без оглядки на боль.

Перехватив пучок извивающихся отростков обеими лапами, Элайджа рванул их на себя с мясом. Фонтан зловонной сукровицы и слизи окатил грудь; Такина взвыла и полоснула клыками по его плечу. Ключица хрустнула под страшным давлением челюстей; отшатнувшись от боли, друид выпустил добычу — и жрица мгновенно пустила в ход высшую магию.

Элайджа узнал заклинание по одной лишь конфигурации эфирных потоков, но сбить каст не успел. Зеленое сияние, подернутое багрово-черными разводами тлена, окутало ее фигуру: переломанные кости срослись за долю секунды. По части целебного искусства она стояла на недосягаемой высоте.

Восстановив силы, тварь ринулась в контратаку с яростью берсерка: увернуться от выпада не удалось, и обломок треснувшего посоха по рукоять вошел друиду под ребра. Отскочив назад, парень с хрустом выдернул окровавленный обрубок и отшвырнул в сторону.

— Ты еще там?! — прорычал он сквозь оскаленные зубы. — Умоляю… если ты слышишь меня!..

Но рассудок покинул архидруида безвозвратно. Ответом послужило новое, незнакомое плетение: влажные лианы на стенах вздулись, сплетаясь в узлы, и оторвались от камня. Секундой позже перед ним застыли полдюжины гуманоидных тварей из шевелящихся багровых побегов. Разглядывать конструкты времени не было: древесные големы навалились скопом с нечеловеческой силой.

Поодиночке они не стоили выеденного яйца, но общая масса прижала Элайджу к полу. Он отбивался, рвал древесные волокна когтями, но за считанные секунды сплетения сковали руки и ноги мертвой хваткой.

Такина ударила искаженной «Яростью бури». Следом на обездвиженного воина обрушилась туча оскверненного гнуса: покрытые слизью мерзкие твари впились в открытые участки кожи, разнося темные недуги. Спасала лишь пассивная защита: шипы возмездия пронзали назойливых мух после первой же атаки, но токсины уже гуляли по кровеносной системе, высасывая последние силы.

Он активировал «Восстановление стража». К его удивлению, спасительное плетение, подпитанное нераздельной мощью обновленного духа, вышло на качественно иной уровень.

Полного исцеления оно не принесло, но сумело выжечь вражеские проклятия и стянуть края смертоносных ран. Этого хватило, чтобы продолжить бой. Напрягшись всем телом, друид рванул путы оживших лиан: питавшее их заклинание иссякало, и древесные путы начали терять плотность. Вырвавшись на свободу, парень не стал бросаться на архидруида в лоб.

Он пошел ва-банк и перетек в «Облик Яда».

Расчет был прост: требовался взрывной урон, а ничего более смертоносного, чем эволюционировавший моровый дракон, в его арсенале не существовало. Сжавшись в компактную юркую тень, он скользнул вперед, петляя между дугами черных молний. Пружинистый прыжок на стену — и цепкие лапы понесли его прямо по своду коридора. Неожиданный маневр сбил Такину с толку: секундной заминки хватило, чтобы зверь камнем рухнул сверху, вонзив ядовитые клыки прямо в основание шеи.

Укус!

Следом — еще один!

И третий!

Колоссальные показатели Силы и Ловкости превратили его выпады в размытую вспышку. Прежде чем архидруид сумела смахнуть паразита с плеч, челюсти успели пробить плоть добрых полдюжины раз, накачивая ее организм убойным коктейлем из яда и «Коварного недуга».

Такина пошатнулась и наотмашь влепила ему тыльной стороной ладони, отправив в полет через всю залу. Прямо в воздухе Элайджа активировал «Мерцающий шаг» и материализовался за ее спиной, с ходу вгрызаясь в лопатку.

Она всё еще держалась на ногах. Очередная вспышка исцеления затянула рваные раны, и друид понял: напор нужно дожимать до конца. Пока токсин выжигал ее изнутри, он вновь перекинулся в панцирного примата и всей массой обрушился на змеелюдку. Та попыталась отбиться, но ни выдающейся Силой, ни исполинским Телосложением по меркам турнира она похвастаться не могла.

Яд связал ее мышцы по рукам и ногам, а непрерывный град сокрушительных ударов не давал времени соткать полноценное заклинание для очищения от дебаффа.

Приговор был подписан. Элайджа это понимал, и сохрани жрица хоть искру разума — поняла бы тоже. Но схватка затянулась: каждое переломанное ребро она восстанавливала отчаянными целебными импульсами почти с той же скоростью, с какой кулаки друида дробили ее кости.

Потребовалось добрых полчаса методичной, изнуряющей бойни, прежде чем оскверненная тварь наконец затихла навсегда.

Но вместо радости долгожданного триумфа на Элайджу навалилось свинцовое, опустошающее бессилие — как физическое, так и душевное. Долгое время он просто сидел на каменных плитах посреди гниющей скверны, глядя на истерзанное тело павшего архидруида под ногами.

Тяжело вздохнув, он вернул человеческий облик и наконец вспомнил о системном сообщении, которое так некстати вспыхнуло перед глазами за секунду до начала этой безумной битвы.