Элайджа кружил по спирали, удаляясь от Гонконга и стараясь не привлекать внимания крылатых тварей, гнездившихся на вершинах высоток. Они были порождениями нежити — как и всё живое и неживое в этом мертвом городе, — и на малейшую тревогу откликались слепой, самоубийственной яростью. Элайдже уже не раз доводилось испытывать на себе их повадки камикадзе, и повторять этот опыт желания не возникало.

Поэтому он держался на почтительном расстоянии, методично расширяя круг поисков подходящего места для дольмена. Почти со всеми предыдущими портальными кругами ему везло: он натыкался на могущественные природные сокровища. Порой их стерегли стражи — вроде кицунэ неподалеку от Форест-Хиллз, — но после давней встречи с Вильгельмом друид твердо усвоил: ни сокровища, ни стражи обязательным условием не являлись. Единственное, что требовалось для возведения дольмена, — пересечение лей-линий, тех самых энергетических артерий, что пронизывали плоть Земли и служили мощнейшими проводниками эфира.

Элайджа подозревал, что именно они питали общий энергетический фон планеты, хотя до конца не представлял, как устроена эта грандиозная система.

Как бы то ни было, текущая цель оставалась предельно ясной: отыскать узел лей-линий неподалеку от Гонконга и занять одну из свободных ячеек под портал. Логика решения была очевидна: Гонконг находился буквально на другом конце света. Сэди и Дату потребовался почти год, чтобы добраться отсюда до Истона, что намекало на тысячи миль пути. Собственный дольмен в этом регионе раздвигал границы его досягаемости на невероятное расстояние.

А главное — открывал доступ к Первородному Царству, чьи темные силы уже начали восстанавливаться. Рассчитать, сколько недель или месяцев уйдет до того момента, как разлом снова начнет изрыгать орды высшей нежити, парень не мог, но считал своим долгом держать руку на пульсе. Если не ради миллионов жителей Гонконга, то ради Сэди.

С этими мыслями он нарезал круги в небесах, пока взгляд не зацепился за многообещающий ориентир: узкий полуостров — мили две в длину и около мили в поперечнике, — с трех сторон обрывающийся в море отвесными скалами. А главное, духовное чутье уловило легкое сгущение окружающего эфира.

Сложив крылья, он приземлился на вершину утеса — и тут же попал в осаду стаи колибри. Правда, крошечными птичками их назвать язык не поворачивался: размером пернатые не уступали упитанным голубям, что несколько выбивало из колеи с учетом их полного пренебрежения личными границами. К счастью, агрессии птицы не проявляли — лишь неуемное, назойливое любопытство, поэтому опасности не несли.

Поначалу их бешеные виражи вокруг головы даже забавляли, но спустя несколько минут непрерывного жужжания и мельтешения друид начал раздражаться: сосредоточиться на сканировании местности, когда в лоб без конца тычется клювом гигантская колибри, оказалось задачей не из легких.

Впрочем, источник эфирной аномалии он всё же нащупал. На скальных карнизах ютились мелкие грибы — породу Элайджа определить не смог, решив, что это либо плод ускоренной системной мутации, либо вовсе заносные семена из чужих миров. Шляпки источали густые струи сырого эфира: полноценное природное сокровище, пусть и среднего ранга. Биггл на его месте набросился бы на грибницу с энтузиазмом безумного профессора, но Элайджа оставил поляну нетронутой — нарушать хрупкий баланс местной экосистемы он не собирался.

Для закладки дольмена утес не годился, поэтому парень без колебаний вернулся в Облик Небес и взмыл ввысь. При виде исполинского хищника стая колибри брызнула врассыпную, что доставило друиду легкое мстительное удовлетворение — сменившееся, впрочем, уколом совести: птицы ведь не сделали ему ничего дурного.

Оставив полуостров за хвостом, он двинулся дальше. Следующая зацепка отыскалась в сотнях миль вглубь материка, посреди бескрайних топей. В отличие от того гиблого болота, где он когда-то повстречал Константино с его оравой сирот, эти плавни были начисто лишены деревьев. Но куда сильнее поражали две уникальные детали: во-первых, здесь гнездились сотни благородных журавлей, чьи системные уровни заставили Элайджу внутренне подобраться. Парочка птиц даже совершила Вознесение, хотя полноценными стражами они пока не являлись — обычные дикие звери, которые однажды, возможно, дорастут до этого титула.

Завидев в вышине его крылатый силуэт, журавли встретили чужака настороженными взглядами, в которых сквозило раздражение, ревность к территории и крупица первобытного страха.

Второй деталью — позволившей безошибочно опознать местность — стал ковер из алой, пламенеющей на солнце травы. Сверившись с географией, друид понял, что парит над тем, что осталось от Паньцзиня — знаменитого Красного пляжа Китая.

Увы, для постоянного портала место не подходило. Дело было не только в нежелании тревожить журавлей и портить первозданный покой плавней: ставить дольмен посреди трясины было сомнительной затеей. Даже сумей он стабилизировать фундамент, меньше всего на свете ему улыбалось телепортироваться сюда и по пояс проваливаться в солоноватую жижу. Болотной романтики в его жизни и без того хватало с избытком.

Поэтому, убедившись, что нащупал слабое, но вполне рабочее пересечение лей-линий, он решил лететь дальше. Впрочем, пару часов друид всё же провел в камышах, любуясь диковинными пейзажами. Сбросив пернатый облик и вернув человеческое тело, он даже сумел подойти вплотную к нескольким птицам, которые отнеслись к двуногому гостю куда благосклоннее, чем к небесному дракону.

Когда багровый диск солнца покатился к горизонту, Элайджа нашел ночлег: на берегу питавшей плавни реки застрял старый портовый буксир, намертво севший на мель. Судно было давно заброшено, а благодаря мелководью каюты оставались сухими.

Парень невольно задумался о судьбе экипажа: люди покинули борт много лет назад, оставив минимум следов. В капитанской рубке нашлись лишь пара выцветших кружек с иероглифами да полуистлевший дождевик на крючке.

Зато обошлось без скелетов.

В эту ночь он впервые за всё время визита в Гонконг спал глубоко и спокойно. Лишь оказавшись вдали от мегаполиса, друид осознал, насколько тяжело давило на него непрерывное погружение в могильный эфир скверны. Фон не угрожал жизни напрямую, но въедался под кожу липким, гнетущим дискомфортом, истинную тяжесть которого замечаешь лишь тогда, когда сбрасываешь груз с плеч.

Здесь же, посреди тишины, его наконец отпустило.

А быть может, дело было в единении с природой: весь день он провел среди диких ветров и трав. И пусть большую часть времени ему приходилось пускать силу на войну, в глубине естества он оставался друидом. Дышать в унисон с миром было неотъемлемой частью его души.

Он проснулся незадолго до рассвета — свежий, полный сил и готовый к пути. Освежившись мягким целебным дождем «Благословения Рощи», оделся и поднялся на верхний мостик буксира. Оттуда открывался захватывающий вид: первые лучи солнца озарили горизонт, окрашивая алую траву в немыслимо сочные, пламенеющие тона. Разведя крошечный костерок из сухого плавника, припасенного с вечера, вскипятил котелок воды и заварил свежий кофе с ложкой меда.

Пожалуй, это была лучшая чашка кофе за долгие годы — во многом благодаря тишине вокруг. В вечной череде сеч, смертей и чудовищ так легко забыть, что мир всё еще может быть потрясающе красивым и безмятежным. Элайджа долго смаковал этот миг, грея ладони о кружку и наслаждаясь простым покоем первозданной природы.

Но солнце поднялось в зенит, напоминая о долге. Почистив зубы и собрав скромный скарб, он вновь скользнул в Облик Небес.

Второй день поисков принес не меньше открытий: под крылом проплывали непроходимые джунгли, затерянные островки и даже редкие людские поселения. При виде его огромной тени жители деревушек в панике бросались врассыпную, прячась по домам, но спускаться и объяснять перепуганным крестьянам, что он всего лишь путник с парой полезных чар, а не свирепый чешуйчатый дракон, парень не стал.

На третий день он наткнулся на полуразрушенный город, в котором до катастрофы обитало не меньше пары сотен тысяч душ — а то и больше, судя по плотности уцелевших кварталов. Большинство зданий лежало в руинах, единичные коробки еще держали каркас, но улицы вымерли без следа.

Элайджа потратил двое суток, прочесывая руины в поисках живых, но не нашел ни одной человеческой души. Как не нашел и разгадки катастрофы: что стерло город с лица земли — свирепый монстр или слепая природная стихия, — осталось тайной. С тяжелым сердцем и глухой досадой от невозможности помочь он двинулся дальше на запад.

Поиски растянулись еще на полторы недели, пока в один из дней впереди не выросли заветные ориентиры.

Он замер на вершине горного хребта, ошеломленно глядя в раскинувшуюся внизу колоссальную долину. Из плотного ковра облаков к небу вздымались исполинские каменные столбы: увитые диким виноградом и реликтовыми деревьями, в белесой дымке они казались парящими в воздухе островами. Спустившись ниже, друид убедился, что парение — лишь оптическая иллюзия: монолиты уходили монолитными корнями в землю, но густой придонный туман стирал подножия скал, создавая ощущение невесомости.

Куда сильнее поразило другое: туман нес в себе отчетливый магический след. Окружающий эфир не достигал чудовищной плотности его родного острова и имел совершенно иной оттенок, но по силе превосходил практически всё, с чем друиду доводилось сталкиваться на материке.

Здесь бился мощнейший узел лей-линий — идеальное сердце для дольмена! До Гонконга отсюда было всего несколько сотен миль, камня для кладки вокруг хватало с избытком, а главное — глухая изоляция долины гарантировала, что случайные зеваки не наткнутся на его святилище.

Жизнь в долине била ключом. Элайджа с искренним восторгом наблюдал за стаями обезьян, с визгом перелетавших по ветвям в кронах. Особой силой приматы не отличались — от силы середина пятидесятых уровней, — но их бесчисленная масса не оставляла сомнений: сунься сюда незваный гость с дурными намерениями, и отпор выйдет жестоким.

В прозрачных горных реках нежились исполинские саламандры — куда крупнее тех, что обитали на Земле до прихода Системы. Грацией эти амфибии не блистали: короткие толстые лапки, одутловатые тела, но в этой нелепости сквозило своеобразное уродливое очарование.

По склонам бродили гималайские медведи, в ветвях звенели сотни видов птиц, а над цветочными полянами кружили тучи пестрых бабочек. Настоящий первозданный рай, с какими друиду доводилось сталкиваться нечасто.

Картину портили лишь шрамы цивилизации: то и дело под ногами попадался мусор, оставленный туристами прошлой эпохи — большей частью истлевший, но пластиковые упаковки грозили пережить века. Главным же уродством высилась колоссальная металлическая ферма туристического лифта, припаянная к отвесной грани одной из самых высоких скал.

Конструкция выглядела настолько чужеродно и дико, что у Элайджи на миг чесались кулаки разнести железную махину в щебень. Но проку от этой вспышки не было никакого, и подавив раздражение, он углубился в поиск точного центра пересечения лей-линий, способного раскрыть потенциал дольмена на полную мощь.

Спустя полчаса друид резко замер, едва не споткнувшись о корень: чутье забило тревогу.

За ним следили.

Причем невидимка умудрялся почти полностью ускользать от взора «Души Дикой Природы», что говорило о незаурядной силе и скрытности хищника. О присутствии зверя свидетельствовала лишь еле уловимая рябь на полотне окружающего эфира — не будь парень начеку, не заметил бы слежки вовсе.

Почувствовав, что преследователь подобрался на дистанцию броска, Элайджа неторопливо полез в сумку из шкуры упыря и извлек увесистый кусок вяленой свинины. Запасы провизии подходили к концу, но опыт с медведем — да и со всеми могучими тварями, встречавшимися на пути, — подсказывал: путь к сердцу дикого зверя надежнее всего прокладывать через его желудок.

Он небрежно бросил мясо в траву за спиной и замер в ожидании.

Минуло около пяти минут, прежде чем ветви кустарника бесшумно раздвинулись, и на поляну ступил дымчатый леопард. Размерами зверь почти не превосходил сородичей доапокалиптической эпохи, но в поступи и осанке читалась такая царственная уверенность, какой друид от дикой кошки не ожидал.

А главное — перед ним стоял истинный Хранитель. И судя по всему, Элайджа впервые в жизни наткнулся на стража, взращенного самой дикой природой, без вмешательства внешних сил.

Редчайшая находка, сулившая массу открытий. И пока пятнистый хищник с жадным урчанием расправлялся с угощением, Элайджа с улыбкой полез в сумку за добавкой, с искренней радостью пользуясь шансом завести нового опасного друга.