— Ты точно в порядке? — спросил Элайджа, осторожно положив ладонь на широкое плечо Нертуса и привычным жестом активируя «Цветение Природы». — Тебе не обязательно работать через силу. Ты можешь просто…

— Я полностью исцелен, — сухо и отрывисто оборвал его спрайгган. — Не сочти за оскорбление, Элайджа, но тебе нужно прекратить.

Друид моргнул от неожиданности: — Прекратить что?

— Виться вокруг меня наседкой. Своим постоянным присутствием ты нарушаешь тонкий природный баланс. Не думай, будто я не заметил, как ты украдкой пускаешь в ход «Замысел Природы». Я все вижу, и хотя твои порывы продиктованы лучшими намерениями, они лишь усложняют мне работу. Посему прошу еще раз: перестань. Я умоляю тебя.

— Больно слышать, — пробормотал парень, неловко потирая шею. — Я просто…

— Ты мучаешься чувством вины.

— Ну… наверное? Но разве ты можешь меня винить? — развел руками Элайджа. — Я должен был оказаться здесь раньше. Будь я хоть каплю сильнее…

— Заботиться о роще — мой долг, — вновь перебил его Нертус, на сей раз куда мягче. — И защищать ее от грабителей — тоже моя задача.

— Их были сотни, Нертус! Отрезанные от мира, с зачарованными ядами… Что ты мог сделать против целой армии?

— Вот именно. А посему нам обоим велено стать сильнее: мне надлежит сосредоточиться на защитных рубежах, тебе — ковать личное могущество, — твердо резюмировал дендроид. — Мы справимся вместе.

Элайджа отвел взгляд, обводя рощу тяжелым взором. Чаща была прекрасна, как и прежде, но скверна недавнего налета невидимым саваном давила на разум. Физические разрушения исчезли без следа, но память цепко держала каждую секунду погрома. И стоило глазам наткнуться на семейство лунных оленей, как душу вновь обожгло напоминанием о его слабости.

— Знаешь, что самое паршивое?

Нертус молча покачал древесной головой, не перебивая.

— Я не помню, как ее звали.

— Кого?

— Погибшую олениху. Буббу помню, Тревора — само собой. А вот имена самок вылетели из головы начисто. Я не могу… я обязан был их помнить! Мне кажется, я в неоплатном долгу перед ними.

— Сьюзен.

— Что?

— Ее звали Сьюзен, — спокойно ответил дух. — А младшую — Аннабель.

Элайджа шумно перевел дух и смахнул с лица отросшие пряди: — Сьюзен и Аннабель… Хорошие имена.

Ноги сами понесли его прочь. Нертус окликнул было друга, но парень лишь отмахнулся: мол, просто выполняет просьбу не мешаться под рукой. Вскоре тропа вывела его к песчаной косе, где высадился вражеский десант. Оба корабля по-прежнему сидели на мели ровно в том же положении, что и в ту роковую ночь. Пляж пестрел воронками от эфирной артиллерии, хотя ошметки погибших стражей-крабов давно растащили морские падальщики.

Чуть поодаль у кромки прибоя замер одинокий выживший краб. Заметив приближение друида, ракообразное попыталось дать стрекача, а когда маневр не удался — мгновенно вскинуло массивные клешни в глухую оборону. Стоило человеку подойти на расстояние вытянутой руки, как зазубренная клешня метнулась вперед.

Элайджа просто подставил предплечье, позволяя удару прийтись в цель. Хватка щипнула кожу, но не оставила и следа. Тяжело вздохнув, парень опустился на колени и накрыл ладонью иссиня-фиолетовый панцирь: — Тише, дружище. Всё кончено. Я не причиню тебе вреда.

Он осторожно погрузил духовное восприятие в сознание зверя — всего на дюйм, лишь коснувшись краешка ауры. Этой гранью «Души Дикой Природы» Элайджа пользовался редко, да и то лишь с высшими формами вроде гигантской ракушки-стража или Перводрева в центре парка. На сей раз, к его удивлению, чужой разум не оглушил его волной хаоса.

Краб был примитивным созданием, жившим чистыми рефлексами: в этом плане он мало чем отличался от своих досистемных предков. И все же в его крошечном мозгу затеплились зачатки интеллекта, способного фиксировать закономерности. В данном случае зверь отчетливо понимал: сородичи исчезли.

Тосковал ли он по ним?

Сложно сказать: осознать концепцию смерти или смириться с тем, что стая уже никогда не вернется на отмель, краб был не в состоянии — не хватало разума. Но он безошибочно чувствовал: привычный порядок рухнул.

И это открытие окончательно разорвало Элайдже сердце.

— Прости меня, малыш. Я должен был вернуться раньше, — прошептал друид, убирая руку.

Поняв, что клешни бессильны причинить вреду великану или хотя бы прогнать его прочь, краб боком припустил по мокрому песку и с тихим плеском скрылся в набегающей волне. Глядя на расходящиеся круги, Элайджа едва сдержал волну подступившего отчаяния.

Все эти бессловесные твари вверили свои жизни ему. А он подвел их.

Представься возможность вырезать тех пиратов заново — он сделал бы это не колеблясь. Повторил бы бойню хоть сотню раз кряду, но ни ярость, ни сосущая пустота вины от этого не утихли бы.

Мертвецов обратно не вернешь: их гниющие останки давно свалены на ступенях в Сиэтле, служа наглядным памятником политическим амбициям Исайи. А с брошенными посудинами на пляже пора было что-то решать.

Не мешкая, Элайджа взлетел на палубу ближнего судна. Отыскав толстый пеньковый канат, он намертво захлестнул его вокруг кованого серебристого тарана на форштевне, выполненного в виде раздутого капюшона кобры. Затем сорвался в «Облик Шипа», уперся чешуйчатыми когтистыми лапами в форштевень и на чистой физической мощи столкнул тяжелый корпус с песчаной отмели. Корабль со скрипом сошел в воду на удивление легко — спасибо заоблачным характеристикам. Едва киль закачался на глубокой воде, друид перетек в «Облик Моря» и вышел на глубину.

Зажав конец буксира в клюве, он потащил трофейный борт через пролив к портовой фактории Железного Берега. Местные портовые рабочие давно привыкли к виду его морской метаморфозы, но на сей раз провожали левиафана испуганными, вороватыми взглядами.

Следствие недавней демонстрации силы: нельзя заявиться к телепорту с сотнями изуродованных трупов и рассчитывать на прежнее добродушие. Впрочем, ради этого всё и затевалось — жест устрашения сработал безупречно. Парень лишь не учел, что сограждане в Железном Берегу испугаются ничуть не меньше напыщенного правителя Сиэтла.

Выбросив дурные мысли из головы, Элайджа сбросил чешую, вернул человеческий облик и подплыл к деревянным сваям причала: — Нужно пристроить это корыто на стоянку! — зычно объявил он. — Первым десяти добровольцам плачу по серебряному этерию на брата. И столько же сверху, когда пригоню второй борт!

Ажиотаж поднялся мгновенно: страх страхом, а от шальных шальных денег в новом мире не отказывался никто — тем более за пару минут плевой суеты.

Бригада грузчиков дружно попрыгала в воду, споро вскарабкалась по штормтрапам и завела швартовы за считанные мгновения. Элайджа обеспечил тягу на входе в гавань, а с маневрами и заводкой в эллинг портовые мастера управились сами. Выбравшись на настил, друид щедро отсыпал серебра работягам — в основном коренастым дворфам — и отправился за второй шхуной.

По накатанной колее дело пошло быстрее, и вскоре второй пиратский борт благополучно закачался на волнах бок о бок с первым.

На причале его уже поджидала знакомая чопорная фигура.

— Морин? Какими судьбами? — удивился Элайджа, отжимая мокрые рукава.

— Добротные посудины, — протянул купец, придирчиво оглаживая обшивку борта у ватерлинии. — Откуда дровишки?

— Сам ведь прекрасно знаешь.

— Знаю. Прежние владельцы к праотцам отправились?

— До единого.

— И искать их никто не придет? — прищурился китобой.

— Сильно удивлюсь, если хоть одна собака рискнет, — отрезал парень. — Хочешь послушать подробности, почему я так уверен?

Морин поспешно вскинул ладони: — Упаси боги. Избавь меня от этих историй.

— Вот и славно, сказка не из приятных, — хмыкнул Элайджа. — Подозреваю, ты здесь с одной целью: прибрать добро к рукам?

— Верно мыслишь. Ты хоть понимаешь, что за трофей отхватил?

Друид пожал плечами: — Если скажу «пиратские лоханки» — сочтешь меня сухопутным увальнем?

— Что за чушь ты вечно городишь…

— Забей. Тебе корабли нужны или нет? И сколько готов отвалить? Сразу предупреждаю: в трюмы я носа не совал, так что на содержимое сделка не распространяется, — добавил он. По уму следовало провести ревизию заранее, но в последние дни голова была забита совсем другим.

— Плевать мне на груз, будь он там хоть трижды золотой. Мне тоннаж позарез нужен. Ты того морского гада завалил, спору нет, но тварь успела разворотить три моих лучших шхуны. Проще выкупить эти корпуса, чем тратить целое состояние на латание старого хлама.

Элайджа не повелся: Морина он знал не первый месяц, и скрягой тот был первостатейным. Наверняка отремонтирует поврежденные суда по дешевке, просто расширив свой флот еще на два вымпела.

Впрочем, завидовать чужой выгоде друид не собирался, но галочку в памяти поставил — для торгов пригодится.

Переговоры в конторе китобоя потекли по классическому сценарию: Морин попытался нагло сбить цену, на что Элайджа молча поднялся со стула и взялся за дверную ручку. Ни единого слова, чистая демонстрация намерений — и дворф мгновенно сдал назад.

По правде говоря, реальной рыночной стоимости кораблей друид не знал вовсе, но жадность дельца просчитал безошибочно. В итоге сошлись на сумме, вдвое превышавшей стартовое предложение: на счет упало больше пятисот золотых этериев — куда больше, чем парень рассчитывал выручить в самых смелых мечтах.

Скрепив сделку переводом на системное портфолио, Морин выделил людей на разгрузку трюмов. Впрочем, поживиться там оказалось нечем: скудный сухпаек, который китобой выкупил за сущие гроши, да пара бочонков прокисшего пойла.

Улов разочаровывал, но логика была понятна: корсары шли на легкую прогулку за сказочными сокровищами нетронутого сада и трюмы держали пустыми под завязку. Пространственные сумки налетчиков друид уже спихнул на реализацию Аттикусу.

Но стоило воображению нарисовать, как эти шакалы набивают бездонные мешки сакральными травами из его сада, по хребту вновь прокатилась волна раскаленной ярости. Элайджа сжал челюсти и силой воли выжег эту вспышку.

Направившись к местной Ветви Древа, он проверил системную почту — входящих не оказалось — и потратился на трактаты по культивации. Пособия влетели в копеечку: пришлось нанимать единственного в городе Библиотекаря — юную девчушку-гномиху лет шестнадцати от роду, дравшую за поиск редких свитков три шкуры.

На свитки и гонорар ушла добрая половина выручки за проданные корабли — сумма, способная разорить рядового жителя города, но для Элайджи составлявшая от силы десятую часть накоплений. А с учетом того, что Аттикус уже наладил оптовый сбыт реликтового мыла в Аргосе и на Железном Берегу, о звонкой монете можно было не беспокоиться еще очень долго.

Перед тем как уйти в глухую медитацию, парень заглянул в Кузню Творения, застав Кармен за наковальней. В прошлый раз из-за суматохи он не придал значения деталям, но теперь намётанный глаз безошибочно подметил: невестка сделала уверенный первый шаг в закалке плоти. Такое событие требовало тоста, и он буквально силком вытащил ее в местный мексиканский ресторанчик.

Сам он понимал, что ищет повод отвлечься от черных мыслей, но Кармен спорить не стала. За тарелкой энчиладас кузнец без умолку ворчала, что здешняя стряпня не годится в подметки маминым лепешкам, а затем внезапно перевела разговор на тему, не дававшую покоя обоим:

— Так Мигеля отправляют на передовую? — нахмурился Элайджа.

Кармен кивнула: — В прямые боестолкновения лезть не будет. Наставник Ивин клятвенно заверил меня, что цель вылазки — показать пацану изнанку войны и реальные ставки.

— А малец вообще в курсе, что ты держишь прямую связь с его ментором?

Женщина покачала головой: — В последнем письме он старательно обходил тему фронта. В точности как Алисса… — она грустно улыбнулась. — Помнишь, когда у нее случались паршивые дни на дежурстве, она всегда делала вид, что ничего не произошло? Ее как-то раз на вызове ножом пырнули — обычная бытовуха, пьяная баба с кухонным тесаком бросилась. Не будь на ней бронежилета… страшно представить, чем кончилось бы. И знаешь, что она мне тогда заявила?

Элайджа слабо улыбнулся: — Сказала, небось, что споткнулась на лестнице в участке?

Кармен с грохотом опустила ладонь на стол: — Слово в слово!

— Она и в детстве так делала: ввяжется в драку во дворе, а родителям втирает, будто это были «жаркие дебаты», — усмехнулся друид, вспоминая прошлое. — Пока отец за ухо не притащит — ни за что не расколется. Врать она категорически не умела.

— Да уж…

Кармен на секунду отвела глаза, шмыгнула носом и украдкой смахнула слезинку со щеки: — Я так безумно по ней скучаю, Элайджа… — голос ее предательски дрогнул. — Бывают дни, когда боль отступает. А потом накатывает с такой силой, что дышать нечем. Годы прошли, а я до сих пор не верю, что ее больше нет. И самое жуткое… я не хочу, чтобы эта боль уходила. Если она исчезнет — значит, я ее забыла…

Элайджа накрыл ее ладонь своей: — Я знаю, Кармен. Если никто в этом безумном мире тебя не понимает — я понимаю.

Она тяжело вздохнула: — Я не переживу, если потеряю еще и его.

— Хочешь, я спущусь за ним? Вытащу из подземелий за пару дней.

— Он нам этого вовек не простит. Ни мне, ни тебе.

— Но…

— Нет. Он обязан пройти этот путь сам. Я не смогу вечно держать его под колпаком. Как бы мне ни хотелось выстроить вокруг него крепостные стены, в нашем новом мире единственная гарантия жизни — это абсолютная сила. Мигель должен стать сильным, Элайджа. Настолько сильным, чтобы никто и никогда не посмел ему угрожать.

— Не уверен, что такой уровень вообще достижим.

— Для тебя — вполне.

Элайджа промолчал, отведя взгляд. Возразить было нечего: на Земле с ним мало кто мог потягаться на равных — он чувствовал это каждой клеткой тела. Химерическая Кузня, при всем ее кромешном ужасе, стала переломным рубежом: она разорвала дистанцию между ним и остальным человечеством, вознеся его на принципиально иной уровень бытия.

Считал ли он себя абсолютно неуязвимым одиночкой? Нет, конечно. Наверняка по свету бродили практики, способные бросить ему вызов. Но пересчитать их можно было по пальцам одной руки.

Разговор иссяк сам собой, и остаток ужина прошел в неловком молчании.

Вскоре Элайджа уже рассекал ночное небо на пути к священному острову — урвать пару часов сна перед погружением в древние трактаты. Пропасть между ним и миром была велика, но чтобы удержать эту планку, расслабляться он не имел права ни на секунду.