Элайджа рассекал небеса со скоростью, приличествующей разве что сверхзвуковому истребителю. Поймав мощный восходящий поток, он взмыл на еще большую высоту, после чего активировал «Шаг по Облакам». С силой оттолкнувшись от соткавшегося под подошвой упругого парового сгустка, друид резко заложил вираж. Затем повторил маневр. И еще раз. Пять срывов подряд, каждый раз бросавших его тело по новой, непредсказуемой траектории.

Но вот заряды «Обмоток Дикого Призрака» иссякли, и он перешел в плавное планирование почти в миле над зубчатыми горными хребтами. Активировав «Орлиный Взор», парень различил далеко внизу длинный обоз, ползущий по серпантину к стенам Железного Берега: семнадцать тяжелых повозок, в которые впряглись коренастые, жилистые дворфы — явно обладатели специализированного тяглового класса, облегчавшего транспортировку грузов.

Элайджа мельком подумал о том, на какую баснословную сумму потянет содержимое этих фургонов. Железный Берег не случайно снискал славу богатейшего мегаполиса: пусть богатства и не делились между горожанами поровну, общий уровень жизни в полисе неуклонно шел вверх. От процветания общины выигрывал каждый житель, а Рамик зорко следил за тем, чтобы даже бедняки не знали нужды в крове и хлебе.

Положа руку на сердце, Элайджа мог с уверенностью заявить: порядки в Железном Береге были лучшими из всего, что ему доводилось видеть на планете, а следом за ним шел разве что Аргос. Все прочие анклавы задыхались в тисках вопиющего неравенства. И масштабы бедствия там ощущались куда острее, ведь людские муравейники вроде Нью-Йорка или Сиэтла по численности населения превосходили Железный Берег во много раз, что лишь умножало разруху.

Эти невеселые думы отвлекали его, пока ветер нес тело на восток. Четкой цели полета у друида не было. Ему попросту хотелось сбежать из рощи. Убраться подальше от осуждающего, ранящего взгляда Нары, задевшего за живое ту самую душевную струну, к которой он категорически запрещал себе прикасаться.

Очередное напоминание: запереть душевные травмы в дальний чулан разума — не значит избавиться от них навсегда. Резкие скачки настроения служили тому лучшим доказательством, крича во весь голос: тянуть с культивацией разума дальше некуда. И дело было не только в обещании колоссальной мощи — способность жадно впитывать ману сквозь расширенные шлюзы сознания сама по себе дорогого стоила, — но и в том, что рассудок попросту не выдерживал чудовищного внутреннего давления. Рано или поздно плотина дрогнет, и тогда душу разнесет в клочья.

Допустить этого Элайджа не мог.

А потому в бесцельном полете он вновь и вновь возвращался к насущной задаче. Ментальная модель будущей структуры выстроилась почти целиком: не хватало лишь пары мелких штрихов — главным образом в том, как все элементы переплетаются между собой в единый организм. Пока эта связка не обретет завершенность, переходить к следующей фазе бессмысленно.

Впрочем, ничего запредельно сложного там не оставалось: стоило образу закрепиться, как для рывка потребуется лишь большой объем сырого эфира. А единственным местом, способным выдать такую концентрацию энергии, оставался подводный грот, который он только что покинул. Разумеется, сам процесс усвоения маны обещал быть мучительным и смертельно опасным, но такова была природа истинной культивации.

Хоть бы раз прорыв обошелся без балансирования на грани гибели!

Увы, рассчитывать на милость судьбы не приходилось.

Спустя некоторое время Элайджа понял, что бессознательно держит курс в сторону Аргоса: под крылом промелькнули знакомые руины Норкасла. Там давно никто не жил, но многие здания уцелели. Одинокий костер гильдейских авантюристов у самой границы заброшенного городка свидетельствовал о том, что местную башню без присмотра не бросили и держат под контролем.

К счастью, летел он слишком высоко, чтобы всполошить дозорных.

Еще через час внизу раскинулись топкие топи. С Константиносом друид связывался несколько раз, и, судя по весточкам алхимика, у детей всё шло на лад. Парень на миг задумался, не заглянуть ли на огонек, но передумал: ради короткого визита пришлось бы окунуться в омерзительную гниль зловонных болот.

Быть может, это делало его скверным другом.

Но здешняя трясина была настолько тошнотворной, что он счел свое решение вполне простительным.

Миновал еще час, топи остались позади, и под ним проплыли крыши Хотонта. Бывший монгольский полис мало изменился с тех пор, как Элайджа топтал его мостовые в последний раз, разве что окрестные степи теперь густо пестрели кочевыми аулами и войлочными юртами полудиких племен.

К счастью, взбесившихся кабанов на равнинах больше не наблюдалось.

Зато вдали блеснули знакомые грани портального обелиска — Хотонт вырос достаточно, чтобы удостоиться внимания Конклава. Взяв еще южнее, друид миновал полосу реликтового леса и выскочил к бескрайней плоской равнине, уходящей за горизонт, насколько хватало глаз.

Он уже собирался развернуться и лечь на обратный курс к острову, когда взгляд зацепился за стадо скота. Если там паслось меньше десяти тысяч голов, парень готов был съесть собственную косу — а скорее всего, поголовье подбиралось к добрым двум десяткам тысяч. Заинтригованный, он пошел на снижение, и тут же различил детали, заставившие нахмуриться.

Во-первых, здешние коровы габаритами минимум вдвое превосходили своих довоенных земных сородичей. Встречались особи и втрое крупнее обычных — и это не говоря о быках: исполинские туши размером с матерого носорога держались гордо и величаво, играя бугристыми мускулами, а их смертоносные широкие рога густо фонили концентрированным эфиром.

Немало вожаков явно перешагнули планку Вознесения, хотя следов разума в их повадках не читалось: обычные дикие звери. И всё же это величественное стадо внушило бы неподдельный трепет любому матерому хищнику саванны.

Вот только тревога друида оказалась не напрасной: в огромном стаде едва ли нашлась бы хоть одна невредимая особь. Даже несмышленые телята сплошь покрылись ранами, а из толстых шкур многих взрослых коров торчали грубые копья и костяные стрелы.

Куда бы ни брели несчастные животные, за ними тянулся широкий кровавый след.

Но куда сильнее Элайджу обеспокоили твари, взявшие стадо в клещи с трех сторон. Издали они напоминали гуманоидов, разве что ростом слегка превосходили обычного человека. На этом сходство заканчивалось: абсолютно голые создания щеголяли трупно-белой, дряблой кожей, свисавшей складками на суставах. Многие сжимали в когтистых лапах топорное оружие вроде копий или примитивных луков, а искаженные морды с выпученными бельмами «украшали» торчащие вкривь и вкось клыки.

Назвать их уродливыми значило бы отвесить комплимент.

Главное же — нутром друид безошибочно почуял: по своей природе эти существа противоестественны. До истинных демонов или тех же воксов им было далеко, но порочность сквозила в каждом их движении. Он ушел в крутое пике прежде, чем рассудок успел взвесить последствия.

Приземление заняло считанные секунды: парень рухнул на дерн в паре сотен ярдов от хвоста стада. Тело мгновенно перестроилось в «Облик Бича», и даже не утруждая себя наложением «Личины Незримого», ящер сорвался в галоп к ближайшему уроду.

Он врезался в него словно выпущенный снаряд: кости твари брызнули осколками при первом же соприкосновении. Не сбавляя хода, дрейк развернулся и сокрушительным ударом когтистой задней лапы распорол брюхо следующему монстру — серповидный коготь остановился лишь у самого хребта.

В этот миг Элайджа осознал три вещи. Первая: все эти твари успели совершить Вознесение, а некоторые даже взяли приличное количество уровней сверху. Вторая: они действительно являлись монстрами, хотя скверна внутри них казалась странно разбавленной — невольно вспомнились орки, хотя внешне и по повадкам чужаки не имели с зеленокожими ничего общего. И третья: их здесь бродили сотни, а значит, предстоит знатная рубка.

Не желая рисковать и пускать в ход «Ползучий Мор» из опасения заразить скот — коровы не были ни врагами, ни союзниками, занимая серую нейтральную зону для системных заклятий, — он принял «Облик Мастера» и бросился в свалку с косой наперевес.

Первый десяток мутантов пал за считанные мгновения, щедро залив траву неестественно густой, белесой жижей. Конечности и разрубленные туловища разлетались во все стороны от каждого взмаха зачарованного лезвия, а воздух огласился истошным предсмертным воем.

Впрочем, ответка прилетела незамедлительно.

Небо потемнело от града снарядов: сотни копий, костяных стрел и увесистых булыжников дождем хлынули на друида. К счастью, «Облик Мастера» давал запредельную маневренность, так что уйти от корявых бросков не составило труда. То, от чего нельзя было увернуться, он отбивал обухом косы, непрерывно сокращая дистанцию до стрелков.

Монстры ложились под сталь без малейшего сопротивления: побоище шло в одну калитку. Твари гибли пачками, разрубаемые надвое, а многие лишались лап прежде, чем острие вспарывало им глотки. Запах свежей крови докатился до коров, и стадо в панике сорвалось в бешеный галоп — что было лишь на руку: чем дальше они унесут копыта, тем меньше шансов попасть под шальной удар.

В итоге на то, чтобы вырезать всю банду до последнего выродка, у Элайджи ушло от силы минут десять, но к тому моменту перепуганные коровы унеслись на добрый десяток миль вперед.

Судьба скота волновала его меньше всего: куда важнее было выяснить, откуда вылезла эта мерзость. Приняв «Облик Бича» и накинув «Личину Незримого», парень двинулся по следу, оставленному ордой в саванне.

Задача оказалась элементарной: сотни ног протоптали в траве широкую, примятую просеку, потерять которую было невозможно при всем желании. И всё же след тянулся почти десять миль, пока впереди не показался лагерь.

Поселение выглядело донельзя убого: скопление круглых мазанок из речного ила, который твари таскали со дна протекавшего рядом ручья. А в самом центре этой грязи возвышался богатый шатер из дорогого фиолетового шелка.

Скользя невидимой тенью между мазанками, Элайджа без помех подобрался ближе. Оставшиеся в лагере уроды вели себя на диво вяло: большинство неподвижно сидело на корточках, а некоторые и вовсе казались недоразвитыми — словно сырые, неоконченные глиняные болванки скульптора.

Догадка подтвердилась секундой позже, когда полог роскошного шатра распахнулся, и наружу выбралась троица гномов — двое мужчин и женщина. Дама уверенно шла впереди, сжимая в руке массивный посох, в то время как ее спутники тащили между собой тяжелый деревянный ящик.

Колдунья куталась в просторные мантии того же фиолетового оттенка, что и ткань шатра, а вот ее свита щеголяла в безрукавках, выставлявших напоказ неестественно бугристые — по крайней мере, для низкорослого народца — мускулистые руки.

— Вываливайте сюда! — брезгливо процедила чародейка, указав навершием посоха на рунический круг, начертанный прямо на утоптанной земле. Даже беглого взгляда хватило, чтобы распознать глифы примитивного ритуального зачарования.

Гномы перевернули ящик, вывалив в центр круга бесформенную гору белой вязкой глины.

— Где зверь? — нетерпеливо протянула она раскрытую ладонь.

— Секунду, госпожа! — лениво отозвался один из подручных и скрылся в шатре размером с добротный коттедж.

Спустя мгновение он вернулся, бережно прижимая к груди отчаянно верещащую луговую собачку. Зверек успел набрать приличный системный уровень: до Вознесения не дотягивал, но подобрался близко, так что коротышка с трудом удерживал извивающееся тельце. Он протянул добычу госпоже.

— И что я, по-твоему, должна с этим делать?! В круг тащи, безмозглый!

— А… да, точно. Виноват, миледи!

Женщина раздраженно постукивала носком сапога, пока слуга подходил к алтарю. Гном без лишних церемоний выхватил кривой нож, и прежде чем Элайджа успел среагировать, лезвие полоснуло зверька по горлу. Дергающееся в агонии тельце полетело прямо на кучу белого ила.

— Наконец-то, — закатила глаза колдунья.

В следующую секунду вокруг алтаря закружился плотный вихрь эфира. Мана сгущалась, набирая обороты, и спустя десять секунд заклинание сорвалось с ее губ. Белая грязь зашевелилась, словно живая, жадно поглотила истекающего кровью грызуна и в течение полуминуты принялась медленно вылепливать из себя знакомый клыкастый силуэт. Едва уродец сформировался, магичка наложила второе плетение, щедро напитав его маной.

И жизнью.

Элайджа отчетливо ощутил, как сгусток жизненной силы внутри бедного зверька щупальцами расползся во все стороны, пропитывая искусственную материю и на глазах превращая сырую глину в живую плоть. Лишь теперь друид до конца понял природу скверны, исходившей от этих тварей: это была чужая жизнь, вырванная с корнем и извращенная в нечто уродливое. Нечто большее и одновременно меньшее, чем истинное творение природы.

И эта мерзость затопила его душу гремучей смесью щемящей тоски и слепой ярости.

Чувство уступало тому ледяному бешенству, что вызвал Укротитель в Нью-Йорке: луговая собачка хотя бы была мертва и больше не мучилась, так что по сравнению с вечным рабством это надругательство казалось чуть менее чудовищным. Но от этого оно не переставало быть абсолютным, чистейшим злом.

Сам Элайджа убивал без колебаний — он пролил столько крови, что давно перестал обращать внимание на отнятые жизни. Но чего он органически не выносил — так это глумления над сакральными законами живой природы. И пары секунд хватило, чтобы внутри щелкнул беспощадный вердикт: подобное непотребство существовать не должно.

А потому друид без лишних раздумий решил поставить кровавую точку в этом мерзком ремесле.