Хила люто ненавидела Землю.

Здесь стояла удушающая жара, когда полагалось быть стуже, трещал мороз, когда должно было греть солнце, а вокруг царила сплошная дикость. Прекрасный полигон для начинающего Связывателя Глины, чтобы оттачивать ремесло и набивать системные уровни, спору нет, но цена за эту прокачку оказалась чудовищной — полная утрата цивилизации. Она докатилась до того, что жила в палатке, подумать только! В сраном шатре! Узнай об этом ее великосветские подруги на родине — насмешкам не было бы конца до конца ее дней.

Впрочем, она сильно сомневалась, что когда-нибудь снова увидит хоть кого-то из них. Не после того, как ее сослали в глухомань, где аборигены едва сводили концы с концами и не способны были оценить по достоинству ее блистательный гений.

И во всем был виновен исключительно отец. Это он обучил ее ремеслу глиняных уз. Он заставил взять этот класс. И в конечном счете именно он вышвырнул ее на Землю.

О, разумеется, старик оправдывал свой поступок заботой о ее же благе: мол, в мире, где все слепо бредут по проторенным дорожкам, столь редкий класс сулит подлинное, неограниченное могущество. И он оказался прав — это Хила уяснила в первые же месяцы после прибытия. Не будь это ремесло настолько грязным и мерзким, она, быть может, даже испытывала бы благодарность.

Но в реальности всё сводилось к тому, что ей приходилось по локоть ковыряться в жиже. Она ненавидела свое заклинание «Узы Глины» за то, что оно требовало живую тварь ради насыщения големов жизненной силой. Но сильнее всего ее бесил уродливый, тошнотворный облик собственных творений.

Поначалу их звероподобный, гротескный вид даже забавлял. Тогда ей казалось, что это практично: одного взгляда на подобных чудовищ хватит, чтобы обратить дикарей-аборигенов в паническое бегство. Но к ее неописуемому ужасу, местные жители принялись ожесточенно драться с големами, умудрившись перебить нескольких и вынудив саму Хилу позорно отступить.

В той стычке она потеряла троих телохранителей. Отличные были гномы: сильные, пригожие собой — пусть и туповатые на редкость. Оставшиеся двое оказались еще тупее и здоровее, пригодные ровно для трех вещей: грубого насилия, перетаскивания тяжестей и снятия того жуткого стресса, что накапливался в этих незавидных условиях.

Перечить ее приказам они благоразумно не смели.

В итоге ей пришлось убраться подальше в пустоши и потратить почти год на лагерную жизнь, отстраивая армию големов заново — делая их крепче, быстрее и смертоноснее прежних. Это принесло щедрый урожай уровней, а прогресс разогнался еще сильнее, когда она принялась натравливать орду на окрестные дебри, выкашивая всё живое на своем пути.

По сути, ее стиль напоминал архетип Тактика, но без смехотворных и уязвимых ограничений последнего: как-никак, будучи Чародеем по базовой природе, она могла вполне уверенно постоять за себя и в дуэльной схватке один на один.

Не то чтобы ей улыбалась перспектива махать кулаками лично: для этого и существовали големы. А еще Пик и Тик. Имена, разумеется, были вымышленными — но новообретенные клички подходили этим болванам куда лучше той невнятицы, которой их нарекли при рождении.

Глядя, как пара амбалов с бессмысленным оцепенением пялится на только что поднявшегося голема, гномиха подумала, что могла бы подобрать для них и более унизительные прозвища.

Тяжело вздохнув, она придирчиво оглядела свежее творение. Истукан вышел крупнее сородичей. Форма получилась куда четче — почти как у живого природного зверя. Так гладко выходило далеко не всегда: первые попытки напоминали бесформенные оплывшие обрубки, а по лагерю до сих пор слонялись экземпляры, похожие на наполовину вытесанные каменные истуканы.

Чем они, строго говоря, и являлись. В те дни ей попросту не хватало запаса эфира для полноценного завершения цикла. Даже сейчас, разменяв добрую сотню уровней, открыв специализацию и закрыв классовую эволюцию, она лишь начинала нащупывать истинный потенциал своего ключевого плетения.

В этом и заключалось сокрушительное превосходство класса Лепщика Глины и его эволюции — Связывателя Глины: мощь конструктов напрямую зависела от объемов вливаемого эфира, а значит, предела развития для них не существовало вовсе.

По крайней мере, именно это клятвенно обещал отец, уговаривая пойти по его стопам. Сам-то старик, понятное дело, высот в прокачке не достиг: классы подобного толка формально вне закона не объявляли, но относились к ним с крайним презрением. А для человека его круга — богатого и влиятельного сановника — одно лишь раскрытие такой специализации навсегда похоронило бы репутацию всей семьи.

Рисковать положением отец бы не стал ни за что на свете.

Зато, когда до него дошла весть о том, что Мировое Древо коснулось ветвями нового мира, он без колебаний убедил дочь променять праздную роскошь на просторы беззаконного фронтира. Если повезет, она подмяла бы под себя эту нелепую глухомань, вернувшись в лоно семьи овеянной славой триумфаторшей.

Вот только реальность внесла свои жесткие коррективы. Да, уровней она набила с лихвой — куда больше, чем смогла бы выжать на родине, — и променять свой класс на иной теперь не согласилась бы ни за какие коврижки. Однако местные дикари оказались куда более зубастыми, чем рисовалось в мечтах. За прошедшие годы она стерла с лица земли пару поселений и перебила больше отрядов так называемых авантюристов, чем могла упомнить. Но в конечном счете грезы о покорении планеты так и остались несбыточными иллюзиями.

И все же Хила упрямо твердила себе: стоит взять еще немного уровней, сделать големов чуть сильнее — и со временем она соберет армию, способную смести этот мир катком, ломая любое сопротивление.

Именно поэтому обнаружение гигантского стада рогатых тварей привело ее в неописуемый восторг.

Точнее, стадо выследил Пик, но какая разница?

В глазах колдуньи эти животные были не более чем ходячими мешками с драгоценным системным опытом. Она немедленно принялась штамповать солдат, лепя сотни истуканов из речного ила и окрестного зверья. Мелкую дичь ловить было непросто, но у Тика к охоте на грызунов обнаружился несомненный талант. К тому же, невзирая на скромные габариты, зверьки успели набрать неплохие уровни, став идеальным топливом для ритуала.

Ибо Связыватель Глины в корне отличался от заурядных големантов: творения Хилы двигались не на одном лишь мертвом эфире. Они питались жизненной энергией. На высших ступенях — при выходе на статус Полубога — ее миньоны и вовсе станут полноценными живыми существами.

По совести говоря, у ее ремесла было столько же общего с некромантией, сколько и с созданием големов, но на происхождение силы Хиле было плевать с высокой колокольни. Предрассудками сородичей она не страдала: сила есть сила, и какая разница, из какого колодца ее черпать?

А уж с ее врожденным набором стихийных сродств — среди которых главенствовала Смерть — она подходила для роли Связывателя Глины идеально.

Она натравила армию на стадо, и поначалу резня шла как по маслу. Пара конструктов развалилась, но потери оставались смехотворными — особенно на фоне щедрых порций опыта, омывавших душу.

А потом, буквально час назад, всё пошло прахом. Сперва она решила, будто големы сдуру сцепились с матерыми вожаками: исполинские быки с широкими, пылающими маной рогами действительно были грозными противниками. Но когда за считанные минуты полегла вся ее передовая армада, внутренности сковал липкий первобытный ужас.

С той секунды она без передышки клепала новых бойцов — так быстро, как слуги успевали волочь сырье к алтарю.

Вот только запас эфира таял на глазах: еще пара плетений — и резервуары опустеют до капли. Окинув нервным взглядом лагерь, чародейка понадеялась, что сотворенной орды хватит для защиты, если неведомая тварь, разорвавшая передовой отряд, сумеет выйти на след бивака.

— Хватит, — бросила она, махнув рукой верзилам. — Живо в шатер, прислуживать.

Развернувшись на каблуках, она направилась к своему жилищу. Этот шатер был прощальным подарком отца, и без него она давно бы тронулась умом в этих пустошах: ночевать в диких дебрях само по себе было пыткой, но терпеть лишения без чудесных удобств зачарованного полога казалось верхом безумия.

Переступив порог, она словно шагнула обратно в родные чертоги. Чисто технически шатер и являлся ее домом все эти годы, но здесь само пространство дышало цивилизацией: привычный эфирный фон, идеальный микроклимат, шелковые перегородки, делящие нутро на изолированные покои, и абсолютный, драгоценный уют.

Палатка была бесценным сокровищем. Пространственное зачарование делало ее изнутри в десятки раз просторнее, чем казалось снаружи: местные оборванцы сочли бы такое великолепие царским дворцом. На ее же родине это сходило за скромное временное пристанище.

Откинув капюшон, она небрежно швырнула тяжелый посох на вздувшуюся фиолетовую ткань стены. С блаженным стоном плюхнувшись на гору расшитых подушек, гномиха скинула носком одного сапога второй и пошевелила затекшими пальцами. Коротко кашлянув, она выразительно глянула на Пика.

Тупоголовый громила с раболепным благоговением опустился на колени и принялся бережно разминать ее уставшие ступни. Создание сотни миньонов выжало ее без остатка, и порция ухода полагалась ей по праву.

Пока Пик усердствовал с массажем, Тик поднес хрустальный бокал со сладким пряным вином. Приняв чашу и даже не удостоив прислужника взглядом, она откинулась на валики и удовлетворенно выдохнула.

Не та роскошь, к которой она привыкла с пеленок, но жить можно. С грехом пополам.

Эти ленивые мысли крутились в голове ровно до той секунды, пока она физически не ощутила, как ее миньоны снаружи один за другим впадают в оцепенение. Ни один из них даже не шелохнулся. Разорваны на куски они не были — не так, как передовой отряд у стада, — и от этой неестественной тишины внутри всё похолодело.

В этот момент Пик звонко припечатал ладонь к своей шее:

— Виноват, госпожа… Тварь какая-то цапнула.

Глаза Хилы расширились от паники, и пальцы судорожно сплели руническую вязь: секундой позже вокруг нее вспыхнул защитный кокон из плотного барьерного эфира. И в аккурат вовремя — воздух в шатре буквально взорвался тучами искрящегося золотистого гнуса.

Мириады крошечных тварей лавиной обрушились на слуг. Верзилы в отчаянии пустили в ход боевые навыки, но рухнули на ковры за считанные мгновения.

Оба были мертвы еще до того, как их головы коснулись пола.

Хила вжалась в подушки, подтянув колени к груди и зажмурившись, пока рой насекомых сплошной мерцающей коркой облеплял полусферу ее щита. А снаружи вся ее многосотенная орда големов — включая сильнейших гигантов, сотворенных буквально только что — попросту рассыпалась в прах. Без боя. Лишаясь духовного стержня, истуканы оплывали бесформенными кучами белой глины.

Во всяком случае, именно так происходило по ее прошлым наблюдениям и системному отклику чар: сквозь плотный ковер шевелящихся мошек разглядеть происходящее за барьером было невозможно.

Спустя пару минут яростный гул начал стихать. Поначалу чародейка решила, будто рой улетает, но приглядевшись к одной из мошек на грани щита, с ужасом увидела, как крошечное насекомое распалось на крупицы эфира, мгновенно растворившиеся в воздухе.

И вот тогда накатил настоящий, леденящий рассудок ужас.

Одно дело — попасть под налет диких прожорливых тварей: как бы ни был страшен рой, насытившись, природные звери рано или поздно уберутся восвояси. Таковы законы фауны. Но если этот мор сотворило разумное существо…

Она до боли в суставах стиснула пальцы на груди, зажмурившись и мелко раскачиваясь из стороны в сторону. Лишь когда тишину разорвал спокойный, незнакомый голос, Хила осмелилась приоткрыть веки:

— Уютное местечко.

Перед ней стоял человек. В потрепанном, запыленном доспехе и… с боевой косой наперевес. Одно плечо гостя оставалось обнаженным, открывая взгляду изумрудные пластины чешуи, змеившейся по мускулистому бицепсу и уходящей под нагрудник.

Но по-настоящему в дрожь бросало от его глаз.

Зрачки застыли на стыке человеческого и хищного рептильего взора, а опыта Хиле хватало с избытком, чтобы безошибочно расшифровать эту природу.

Перед ней стоял не смертный. Это был дракон.

И внезапно та легкость, с которой пала ее армия, обрела кристальную, пугающую логику.

— Великий владыка! — вскричала она, в ужасе падая ниц и прижимаясь лбом к шелку ковра. — Молю о пощаде! Я… я не успела подготовить достойного дара в честь вашего явления!

— Дара? — с легким недоумением переспросил чужак.

— Да-да! Молю, пощадите! У меня найдется сокровище, способное усладить ваш…

— Мне от тебя ничего не нужно. Это ты сотворила големов?

Хила растерянно моргнула, лихорадочно соображая: — Я! Они невероятно полезны в хозяйстве, клянусь! Дайте мне всего пару недель, и я…

— Знаешь, однажды я хладнокровно прикончил четверых людей за то, что они убили моего стража, — негромко произнес дракон, глядя куда-то сквозь нее. — Я не колебался ни секунды. Убеждал себя, будто пощадил бы их, найди они правильные слова, сумей они внятно оправдать свой поступок. Но всё это было ложью. Я просто был в слепом бешенстве и жаждал выместить ярость — пустить в ход силу, чтобы защитить то, что считал святым. Как по-твоему — это дурной поступок? Делает ли это меня чудовищем?

Она ожесточенно затрясла головой: — Конечно же нет! Если мы отринем свои принципы — чем мы тогда лучше безмозглых диких зверей?

— Но мы и есть звери. Все до единого, — друид задумчиво покачал головой. — Только сейчас до меня начала доходить эта простая истина. Да, мы наделены разумом. Мы рассуждаем о морали, о правосудии, о справедливости… но в сухом остатке остаемся обычными животными. А главный первобытный инстинкт любого зверя — защищать свое место под солнцем. Свою территорию. Ты согласна со мной? — он небрежно оперся локтем на древко зловещей косы.

Хила не понимала ни слова из его бредового монолога. Сама себя она животным уж точно не считала: мысль казалась верхом дикости! Но спорить с драконом, только что играючи пустившим под нож сотни ее солдат, было бы верхом самоубийства.

Она торопливо закивала: — Согласна! Целиком и полностью! Мы все — просто звери, защищающие свою территорию.

Дракон с облегчением выдохнул: — Рад, что мы сошлись во мнениях. Возрази ты мне — вышло бы чертовски неловко.

И в следующее мгновение коса сорвалась с места.

Лезвие рассекло воздух с такой нечеловеческой скоростью, что взгляд успел выхватить лишь смазанную стальную вспышку. В ту же секунду ее эфирный защитный кокон с хрустальным звоном разлетелся на миллионы осколков, оставив чародейку беззащитной.

Хила судорожно вскинула руки, намереваясь сотворить боевое плетение — в конце концов, она была Чародеем и владела убойными атакующими чарами, — но в следующую долю секунды тело отказалось повиноваться: мышцы сковало параличом.

Глубоко в груди расцвело жуткое, распирающее чувство, нарастающее с каждой секундой — чудилось, плоть вот-вот разорвет изнутри чудовищным давлением.

— Что… что ты со мной сделал?! — в ужасе захрипела она, пока изо рта толчками выплескивалась едкая желтая пыльца спор вперемешку с алыми сгустками крови: — Что ты наделал?!

— Защитил свою территорию.

— Но… но ведь тебя… тебя здесь даже не было!..

— Я — Друид. Вся живая природа — моя территория.

Прежде чем гномиха успела осознать всю нелепость и безумие этой фразы — ведь Друиды испокон веков были забитыми огородниками, носа не кажущими из своих глухих святилищ, — спину пронзила невыносимая вспышка боли. Нечто чужое с влажным треском пробило ребра наружу.

Хила рухнула лицом в ковер, и спасительное беспамятство затопило угасающий рассудок, пока из разорванной плоти сочно прорастали гротескные побеги. Последней мыслью, мелькнувшей перед тем, как тьма сомкнулась навсегда, было горькое раскаяние: надо было оставаться дома, где мир подчинялся понятным и логичным законам.