Элайджа остался один, но отчетливо осязал каждого, кого только что связал с рощей. И дело было не только в локусе — хотя со временем он понял, насколько трудно провести грань между этими двумя чувствами. Это напоминало ту незримую нить, что связывала его с Мигелем, но одновременно разительно отличалось. Присутствие племянника походило на огонек свечи во тьме — крошечное пламя, но безошибочно различимое. Новички же напоминали далекие звезды, ярко мерцавшие на самой периферии его восприятия.

Одни — вроде Оскара, стаи псов и Курика — сияли ярче прочих. Но даже они мерцали настолько далеко, что при желании их всплески можно было легко отсечь.

Вот только прямо сейчас друид тянулся к живому общению.

В каком-то смысле. Будь его желание абсолютным — он остался бы на поляне посреди разгоравшегося луау. Все остальные гуляли вовсю: взрослые щедро прикладывались к выставленным бочонкам с крепким пойлом, над кронами звенела музыка, кружились танцы, дымились на углях туши и звучал смех старых друзей.

Но как бы ни хотелось Элайдже быть среди них — а хотелось нестерпимо, — он слишком отчетливо осознавал свое место на вершине островной иерархии. Для старых соратников вроде Оскара, Курика или Кармен эти условности значили мало. Но для морских эльфов и горожан Железного Берега он стоял на недосягаемом пьедестале, бесконечно далекий от простых смертных.

Да, они искренне радовались его обществу. Улыбались, старались поддерживать беседу. Но за каждым взглядом, за каждым жестом сквозило благоговение. Или священный ужас. И сотни других затаенных эмоций, рожденных его статусом в этом мире.

И это не просто расстраивало — это чудовищно утомляло.

Впрочем, следовало предвидеть подобное: нечто похожее накатывало каждый раз, когда он спускался на мостовые Железного Берега. Пусть и не с такой оглушающей силой: стоять в самом сердце священной рощи и не чувствовать давящей поступи его естества не мог ни один смертный.

Поэтому друид сидел на пустынном берегу, глядя на мерный бег прибойной волны. Он вдруг поймал себя на мысли, что именно на этот галечный пляж его когда-то давным-давно выбросило полумертвым после кораблекрушения. Нетрудно было вспомнить, как жалко он выглядел в те дни. Настоящее мокрое ничтожество.

Но он выстоял.

И лишь сегодня почувствовал, что по-настоящему ступил на путь Друида. Несмотря на все былые свершения, именно обряд посвящения общины оставил самый неизгладимый след. Куда глубже ступеней культивации. Весомее двух сотен системных уровней в статусе. И даже важнее драконьего ядра в груди.

Потому что именно в единении раскрывалась истинная суть друидизма.

Долгие годы он мнил себя одиноким защитником природы. Бродил по дремучим чащам и гиблым болотам, переваливал горные хребты и пересекал бескрайние степи. Он нащупал связь с первозданным миром на такой глубине, какая мало кому снилась на этой планете. Но быть друидом означало нечто большее, чем просто растворяться в дикой глуши.

Суть крылась в связи.

И в общине. Друид не рожден для одиночества — об этом в системных трактатах твердили на каждой странице. Вот только близко к сердцу эту истину он никогда не принимал. И лишь теперь, связав узами рощи семьдесят семь новых душ и шестерку верных псов, он наконец начал понимать, о чем толковали древние наставники.

И всё же представить себя органичной частью этой пестрой толпы было неимоверно трудно: пропасть оставалась слишком глубокой, груз ответственности — неподъемным. А главное — сама мысль о тесной жизни бок о бок со столькими людьми вызывала стойкое, до дрожи некомфортное отторжение.

Он откинулся на шуршащую гальку, прикрыв глаза под убаюкивающий шум набегающей волны. И постепенно примирился с собственными противоречиями: как ни привлекала его идея великой общины в теории, на практике она выжимала все соки.

Впрочем, ритуал принес и вполне осязаемый плод — колоссальный рывок в уровнях. Первые посвященные дали самый жирный кусок, но даже последняя слабая аура капнула в копилку горсткой опыта. В итоге друид взлетел сразу на пять ступеней, выбравшись на двести девятнадцатый уровень!

Еще шесть шагов — и Система поставит его перед выбором новой специализации, способной направить развитие по совершенно неизведанному руслу. Прошлым выбором стала «Связь», взвинтившая отдачу от «Единства с Природой». Этот же множитель перешел и на обновленный навык — «Душу Дикой Природы». Выбор оказался бесценным: без этого чутья Элайджа вряд ли пережил бы половину своих похождений.

И уж точно не преуспел бы в культивации души. Да и «Мантию Власти» без этого фундамента развить бы не вышло.

Что же уготовит будущее? Какую развилку предложит Система?

А следом, всего через двадцать пять уровней, ждет новая эволюция класса. Казалось, целая вечность минула с тех пор, как он принял ранг «Первородного Владыки», а ведь прошло всего несколько коротких лет. Столько всего стряслось, что к двести пятидесятому уровню его Личное Наследие наверняка пополнится новыми кровавыми страницами.

Особенно с тем грузом, что навис над головой.

Мало ему Лабиринта Мертвых Богов и тролльего Первородного Царства — в затылок дышит еще и Драконье Царство, нащупанное разведчиками Сиэтла. Два других разлома и вовсе оставались сокрытыми пеленой неизвестности. А тут еще таинственный заказчик, натравивший на него Гуннара.

В Сиэтле ли засел враг? Или недоброжелатели просто умело путают следы? Врагов у него по всему свету хватало с избытком.

А еще назревал нарыв с Бенедиктом: друид не был слепцом и прекрасно понимал, какую опасность таит в себе его учение. Сможет ли он сам вечно закрывать глаза на ритуальный каннибализм, пусть даже строго регламентированный? И ладно он сам — что начнется, когда правду раскопает Сэди? Ничего хорошего, к гадалке не ходи: при всей нелюбви парня к ее категоричности, упрекнуть девушку в нежелании мириться с поеданием разумных он бы не посмел.

Да и на политической арене мира штормило не на шутку: зарвавшиеся гильдии Манхэттена пора было призывать к ответу, равно как и приглядывать за синдикатом Хуэй Шуй с Конклавом, пока те не подмяли под себя всю власть на планете. Элайджа трезво оценивал, с какой легкостью эти махинаторы могут закрутить гайки.

Управление рощей тоже подкидывало забот: в паре юных эльфов и подростков чувствовалась особая природная искра — верный знак друидического потенциала. Таких следовало бережно пестовать, иначе к моменту пробуждения Системы они окажутся не готовы принять столь редкий дар.

Наконец, закалка. Очередную эволюцию класса нельзя было брать без нового прорыва в развитии ядра. Но последний рывок к Гранатовому Разуму окончательно уничтожил последний реликтовый полип костей левиафана. Источник иссяк, а значит, подводный грот теперь будет восстанавливаться мучительно долго. Да и восстановившись, без этого природного сокровища станет в разы беднее.

Знак был ясен как день: он окончательно перерос возможности родного острова. Рано или поздно это должно было случиться, но упереться в этот тупик наяву было и горько, и одновременно радостно — подтверждение того, что он идет верной дорогой.

Элайджа не сомневался, что половину насущных дел попросту упустил из памяти: в таком ворохе забот потерять пару-тройку хвостов было проще простого. Он уже всерьез подумывал завести пухлый дневник для заметок, когда по воздуху прокатилось знакомое давление.

В каком-то смысле.

Локус гостью не засек вовсе, но накатившую тяжесть ауры друид ощутил каждой фиброй души. На миг внутри взметнулась тревога, но тут же улеглась, стоило признать этот отпечаток.

Не открывая глаз, он произнес:

— Приветствую, Кирлисса.

— Здравствуй, дитя.

Элайджа приоткрыл веки: над ним, подобно заботливой матери, парила полупрозрачная фигура трансцендентной драконицы. Он сел на камнях, похлопал ладонью по гальке рядом с собой и предложил:

— Падай рядом. Полюбуйся закатом.

Драконица чуть склонила голову набок, смерив его долгим взглядом:

— Любопытно.

— Что именно? — спросил он, пока исполинская сущность плавно опускалась на берег.

Элайджа заметил странность: камни под ее весом не сдвинулись ни на миллиметр. Глаза упрямо твердили обратное — он отчетливо видел, как оседает галька, и даже слышал сухой хруст под невидимой поступью. Но локус молчал как немой. Этот диссонанс чувств отзывался тупой головной болью.

— Твоя простота, — отозвалась она, чинно устроившись рядом. — Редкий смертный осмелится предложить мне хоть что-то, не говоря уже о столь банальной вещи, как простая беседа. Это… приятно.

Она негромко вздохнула, и окружающий эфир послушно закружился плавным вихрем.

— Ты сегодня кажешься куда более… осязаемой, чем обычно, — заметил парень.

— Настолько, насколько позволяет эта новорожденная планета, — отозвалась Кирлисса, скользнув взглядом по его профилю. — Но это по-прежнему лишь призрачная проекция. Явись я сюда во плоти…

— Планета разлетится в пыль, — закончил за нее Элайджа. — Кажется, я начинаю понимать масштаб этой беды.

Следом он признался, что запасов рощи больше не хватает для подпитки его культивации.

Драконица тихо и снисходительно хмыкнула:

— Ты слишком избалован, дитя.

— В смысле?

— Большинству практиков приходится совершать далекие паломничества к древним святыням предков, чтобы сделать хотя бы шаг в развитии, — пояснила она. — Кое-кто рискует соваться в Первородные Царства или Родовые Миры, но для неокрепших душ это смертельный риск. На низших ступенях используют особые зачарованные покои, но доступ туда открыт лишь правящей знати. Таков закон любого обитаемого мира: у одних есть всё, у других — ничего. Абсолютное равенство — наивная сказка, ибо одни от рождения превосходят других. Единственная разумная цель, к которой стоит стремиться — равенство стартовых возможностей.

Элайджа нахмурился: спор был стар как мир. Равенство результатов выглядело благородной, но заведомо утопической мечтой, однако и равные возможности на деле оставались фикцией — какой могущественный родитель откажет своему чаду в форе на старте?

— Может и так, — не стал спорить он.

Некоторое время они молча сидели на остывающем берегу. Элайджа не сомневался, что за эоны жизни Кирлисса повидала мириады неописуемых космических чудес, постичь которые его человеческий разум не в состоянии. Но тихая, первозданная красота звезд, мерцавших в гребнях волн, не теряла очарования даже для богоподобного существа.

Ему хотелось верить, что эта картина дарит ей крупицу покоя.

— Ты отлично справился, — наконец нарушила тишину драконица. — Превзошел даже самые смелые мои надежды.

Элайджа криво усмехнулся:

— Стараюсь соответствовать.

— Неужели?

Он почувствовал, как ее тяжелый взгляд прожигает насквозь, и покачал головой:

— Да нет, конечно. Просто пытаюсь уцелеть в этой мясорубке.

— Ложь — даже завернутая в показное смирение — тебе не к лицу, — отрезала она. — Ты бьешь, когда припрет к стенке, но истинным твоим двигателем остается неукротимый дух первооткрывателя. Не вздумай его растерять.

— Даже когда он раз за разом швыряет меня в пекло, где с меня сдирают мясо до костей? — горько усмехнулся друид. — Причем зачастую буквально.

— Даже тогда. Такова плата за право идти во главе стаи.

Элайджа знал это. Он давно пропустил эту истину через себя. И пусть душевные раны давали о себе знать, сбавить шаг он не мог. Может, в нем говорила банальная тяга к адреналину? Или жажда абсолютной силы? Скорее уж — гремучая смесь из десятка мотивов, распутать которую не взялась бы и дюжина дипломированных мозгоправов. Как бы то ни было, отступать он не собирался.

— А зачем ты пришла? — спросил он. — Не то чтоб я не рад компании, но… обычно ты не появляешься без повода для нотаций.

— Повод на сей раз более чем весомый, — произнесла Кирлисса. — Сегодня ты официально основал свою священную рощу.

— Вообще-то я основал ее почти десять лет назад.

— Один путник под деревом — это не роща.

— Нертус тоже был со мной.

— Роща — это община, дитя. Полагаю, ты уже и сам это прочувствовал, — мягко парировала она. — Все эти годы ты лишь закладывал фундамент. И только теперь твоя земля способна расцвести тем величием, ради которого была рождена.

— То есть до сих пор я просто маялся дурью?

Она качнула головой:

— Вовсе нет. Иначе с чего бы Система одарила тебя такой щедрой лавиной уровней? Этот взрыв не повторится. Как не повторится и столь стремительное расширение твоих владений, — наставительно произнесла драконица. — Но расти они продолжат.

— И до каких пределов?

— В потенциале? — задумалась она. — Хоть на всю планету разом. Но это потребует колоссальных жертв: каждую специализацию придется подчинить этой цели.

— И классовые эволюции тоже, полагаю.

— Разумеется. Но я чую: твоя тропа лежит в иной стороне, — прищурилась гостья. — Если чутье мне не изменяет, твоя роща останется скромнее большинства великих святилищ по площади, но плотность ее мощи превзойдет любые аналоги.

— И как часто твое чутье дает сбои?

Она одарила его едва заметной, снисходительной улыбкой:

— Практически никогда.

— Примерно этого я и ждал, — вздохнул друид.

Мысль о компактной роще ему даже нравилась: меньше территорий — меньше рутинного присмотра с его стороны.

— А что с Железным Берегом?

Она повернула голову в сторону материка, словно видела огни города сквозь толщу скал:

— Это обособленный домен. Пока носитель Печати Власти не преклонит колени и не присягнет твоему древу, город останется суверенным анклавом посреди бушующего моря твоего влияния.

Элайджа кивнул: когда локус захлестнул городские стены, он заподозрил нечто подобное, но услышать подтверждение из уст высшей сущности было полезно.

— А приглашение в Империю Чешуи еще в силе?

— Сильнее, чем когда-либо, — ответила она без тени сомнений и выдержала долгую паузу, прежде чем добавить: — Хочешь уйти прямо сейчас?

— Я… я не могу. Роща…

— Уйдет вместе с тобой, — спокойно пояснила Кирлисса. — Как и все твои близкие. Я способна перенести этот остров целиком. И тот город за проливом — тоже. Ты обоснуешься в моих личных владениях, где твоя сила расцветет под моим крылом. Ты забудешь о нужде. Получишь любые преимущества, какие только способен вообразить смертный разум. Тебе достаточно лишь сказать «да» — и я сделаю всё сама.

— Планета отрезана от внешних миров барьером Системы.

— Но не от меня.

— Я…

Слова застряли в горле. С одной стороны — предложение кружило голову. Одно короткое слово — и все, кого он любит, окажутся в абсолютной безопасности. Более того: обещанные блага осыплют золотым дождем и саму рощу, дав его неокрепшей общине запредельный толчок к процветанию.

А сам он сможет наконец выдохнуть. Сделать шаг назад. Заняться тем, на что вечно не хватало времени: залечить старые душевные язвы, восполнить пробелы в знаниях, пожить для себя…

О таком исходе он не смел и мечтать.

И всё же он знал, что ответит отказом. В каком-то смысле этот выбор — если его вообще можно было назвать выбором — диктовался гордыней: он привык пробивать стены собственным лбом, а принимать подачки казалось… неправильным. Но куда сильнее говорила верность: он не мог бросить Землю на произвол судьбы. При всех ее убогих распрях, предательствах и слепоте лидеров — эта растерзанная планета оставалась его домом.

Быть может, спасти этот мир ему не под силу. Но страх поражения был ничтожен перед яростным желанием попытаться.

— По-моему, ты и сама знаешь мой ответ, — тихо произнес он.

— Знаю.

— Тогда зачем предлагала?

— Затем, что я не властна над собственным естеством, — с печальной теплотой отозвалась древняя владычица. — Я желаю своим детям лучшей доли, как и любая мать. Даже когда прекрасно понимаю, что опека лишь пойдет во вред.

Она поднялась на ноги, и Элайджа встал следом. При всей неземной стати и красоте, Кирлисса куталась в невидимый плащ глубокой скорби — или смиренной покорности року. Несколько мгновений она молча вглядывалась в темные гребни прибоя, а затем негромко произнесла:

— Ты идешь верной дорогой, Элайджа Харт. Расти. Стой насмерть за то, во что веришь. И помни до скончания времен: ты — дракон. Ты — владыка Оленьего Леса. И никто во всем мироздании не смеет помыкать тобой.

Эфир всколыхнулся, и призрачный силуэт растаял без следа. Элайджа остался стоять на пустом берегу, глядя в точку, где только что возвышалась исполинская сущность. В воздухе витал лишь тончайший след ее первородной маны, но даже этот бледный отпечаток пылал подобно полуденному солнцу.

Сколько времени он провел в оцепенении, глядя на тающие искры, друид не знал. Из транса его выдернул знакомый, заплетающийся голос:

— Вот ты где спрятался!

Обернувшись, он увидел свою невестку Кармен: женщина нетвердой походкой выбиралась из прибрежных зарослей, явно перебрав праздничного хмеля.

— Тебя все обыскались, имей совесть! А ну марш к столу, пока всё мясо не смели!

На долю секунды в голове мелькнула мысль отказаться и остаться у воды. Но парень лишь тепло улыбнулся и шагнул навстречу:

— Иду-иду. Куда ж вы без меня.

Кармен расплылась в довольной улыбке, и вдвоем они зашагали по тропе навстречу огням и песням праздничного костра.

[Конец 10 Тома Хартвуд]