Элайджа сорвал с груди вцепившуюся тварь и с такой силой швырнул оземь, что та брызнула кровавой кашей прямо сквозь треснувший панцирь. Одновременно он крутнулся на пятке, встречая лезвием косы следующего паразита. Закаленная сталь глубоко вошла в хитин, но рассечь гадину пополам не сумела.

Впрочем, какая разница?

От сокрушительного удара монстр просто лопнул, и друид даже не стал смотреть под ноги. Развернувшись к новой волне, он призвал «Притязание Природы», ни на секунду не сбрасывая контроль над «Вечной Чумной Мошкой». Удерживать оба заклинания разом выжимало жилы до предела, но прорыв в ментальной культивации доказал: одновременное плетение двух чар ему наконец под силу.

Каверну оглашал непрерывный гул зачарованного гнуса, идущего на таран шевелящейся массы. В то же мгновение из спин пораженных пиявок с влажным треском вздымались уродливые грибы, мгновенно взрывавшиеся облаками ядовитых спор, заражавших всё вокруг.

Вокруг кипел сущий ад, а в самом эпицентре стоял Элайджа, монотонно и хладнокровно выкашивая остервеневшую орду. Дай он слабину хотя бы на долю секунды — и его захлестнуло бы с головой. Будь эти твари хоть на полранга сильнее — выстоять в ближнем бою не помогли бы никакие характеристики.

Но благодаря идеальному сочетанию навыков, упорства и брони он держал строй.

Сколько длилась эта бойня, друид не знал. Часы — как минимум. Накопив достаточно эфира для затяжного залпа «Вечной Чумной Мошки», он взмывал в воздух, отталкивался от упругих ступеней «Шага по Облакам» и занимал позицию на ветвях мангровых крон. Порой это давало секундную передышку, но чаще всего дерево тут же брали в глухую осаду.

К счастью, подвижности ему было не занимать, и парень неизменно оставался на шаг впереди роя.

И все же число вырезанных тварей внушало оторопь. Окажись его ранг чуть ниже — и он бы лег на этих топях навсегда. При этом даже самые матерые особи едва перешагнули черту Вознесения, а значит, системного опыта за эту бесконечную резню не капало ни на грош. По всем канонам здравого смысла он рисковал собственной шкурой и тратил драгоценные часы абсолютно впустую.

Если не считать паучихи, упрямо державшей рубеж за стеной шелковых сетей. Отдельные ручьи паразитов то и дело пробивали заслоны, но броситься к ней на выручку друид не мог: не хватало ни времени, ни сил. К тому же он не знал, как великанша отреагирует на его появление. Некоторые стражи охотно принимали помощь, но иные настолько ревностно берегли свои святыни, что рвали в клочья любого, кто посмел ступить на их землю.

Тратить драгоценные секунды на выяснение отношений посреди сечи было самоубийством.

Поэтому он предоставил ее собственной судьбе, методично перемалывая лавину кровососов с флангов.

Мясорубка продолжалась еще добрых пару часов, пока живой прилив наконец не начал заметно мелеть. А спустя еще час под лезвием косы нашел смерть последний паразит.

Элайджа крутнулся на месте, выискивая взглядом уцелевших недобитков. Древко «Изумрудного Клыка» мерзко скользило в окровавленных ладонях, мышцы горели адским огнем от усталости. Душа казалась неестественно растянутой и опустошенной, а в висках пульсировала глухая боль — словно все восемьдесят один кристальный лист разом отозвались раскалывающей мигренью.

Но он победил.

Кровавая напасть была уничтожена.

Поведя затекшими плечами, он развеял косу в пространственное хранилище кольца. Затем стряхнул онемение с пальцев и обратил тяжелый взгляд на затихшее паучье гнездо.

Идти сквозь залитую черной сукровицей топь было пыткой для чувств. Вступать на сплошной ковер из лопнувших туш вызывало чисто физическое омерзение — пусть от тварей и остались лишь пустые хитиновые корки. Большинство тел давно лопнуло, так что они даже не чавкали под ступнями, но легче от этого не становилось.

Впрочем, рассиживаться над брезгливостью друид не стал, загнав негатив в одну из мысленных ячеек Гранатового Разума и сосредоточившись на главном.

Миновать остатки защитной паутины оказалось проще простого: орда паразитов сделала всю грязную работу за него. Превозмогая дурноту, Элайджа вскарабкался по горе мертвых панцирей, словно по ступеням, и мягко спрыгнул по ту сторону заграждения. Лишь теперь он разглядел стража во всех деталях.

Назвать ее грозной значило не сказать ничего. Брюхо размером с матёрого носорога подпирали суставчатые лапы, расходившиеся в стороны на добрых пятнадцать футов. Едва человек приблизился, челюсти великанши тихо застрекотали, но парень примирительно поднял открытую ладонь:

— Я пришел помочь. Тише…

Она попыталась отпрянуть в глубь ниши, но передняя лапа с сухим треском надломилась.

Элайджа без раздумий активировал «Благословение Рощи»: под сводами вспыхнул лазурный подсолнух, омывая гнездо целительным дождем, а следом друид влил оба оставшихся исцеляющих плетения. Он даже распахнул «Канал Рощи», обрушив на поляну сокрушительный поток витальности родного острова.

Паучиха обмякла.

И в тот же миг вторая лапа безжизненно подломилась в суставе, осыпаясь сухой золой. Словно обугленная головешка, истлевающая на мертвом ветру.

Еще до того, как его пальцы коснулись панциря, Элайджа знал страшную правду. Но остановиться не мог. Стоило опустить ладонь на ее массивную голову и ощутить содрогание агонии, пронзавшее колоссальное тело, как надежда рассыпалась в прах: спасти ее было невозможно.

Смириться с этим друид отказывался.

Он распахнул душу навстречу ее духу, на краткий миг утонув в беспросветной боли ее угасающего естества. Сквозь чуждое сознание пронеслись смазанные осколки воспоминаний, но над всем этим хаосом отчетливо звенела одна-единственная просьба. Почти требование.

Она молила спасти святое древо. Защитить кладку и дать ее детям увидеть свет. Она требовала нерушимой клятвы истинного Друида.

И он дал эту клятву без колебаний.

Удерживая духовную связь, парень упрямо гнал потоки исцеляющего эфира сквозь разорванные контуры. Бесполезно: плоть прошла точку невозврата. Будь она низкоуровневым зверьком, магия вытащила бы ее с того света. Но впервые за долгие месяцы Элайджа с бессильной горечью осознал: его хваленого целительства не хватает, чтобы переломить хребет надвигающейся смерти.

Единственное, что он смог сделать — притупить терзавшую ее боль.

Он почувствовал, как горячие слезы прочертили дорожки сквозь засохшую кровь на щеках, когда ее дыхание начало угасать. С каждой ускользающей крупицей жизни плоть хранительницы осыпалась прахом: сперва отвалились лапы, затем рассыпались массивные жвалы и грудной щит. И наконец, пока Элайджа бережно баюкал ее тяжелую голову в ладонях, истлело всё остальное. Последним в черную золу обратился многогранный фасеточный глаз.

Друид так и остался стоять на коленях, даже не заметив, в какой миг рухнул в болотный ил. Серый пепел — всё, что осталось от могучего защитника природы, — толстым слоем покрывал его руки, плечи, путался в бороде и волосах. Он и подумать не мог, что она стояла у самого края могилы.

Изменило бы это что-нибудь?

Нет.

Он действовал на пределе возможной скорости. Более того: судя по глубине распада, паучиха агонизировала уже многие дни. Она цеплялась за этот мир лишь ради одного — убедиться, что ее потомство и реликтовое древо переживут ее гибель. Элайджа дал ей эту гарантию, и лишь тогда великанша позволила себе сомкнуть веки.

Благородный, великий уход — вот только легче друиду от этого не становилось.

Потому что, как бы он ни убеждал себя в том, что выложился на двести процентов и сделал больше, чем любой смертный на его месте, горькая истина оставалась неизменной: он не справился. И выбросить эту вину из головы было выше его сил.

Долгое время он неподвижно сидел в пыли, не зная, куда девать себя дальше.

Но в конце концов поднял тяжелый взгляд на коконы, которые стражница защищала ценой собственной жизни. Их были сотни: каждый размером с крепкий кулак, бережно спеленутый в общую шелковую колыбель. Сквозь полупрозрачные мембраны отчетливо пульсировали крошечные искорки жизни, и внутри вспыхнуло яростное желание во что бы то ни стало исполнить клятву. Без лишних раздумий он укрыл кладку широким пологом «Мантии Власти».

Волна первозданной витальности хлынула на яйца, насыщая зародышей силой и каленым железом выжигая малейшие намеки на заразу. Паразиты, споры и болотные токсины растворялись без следа под дыханием его ауры, гарантируя: когда придет срок, малыши появятся на свет абсолютно здоровыми.

Элайджа мало что смыслил в анатомии пауков-стражей, но если они хоть отчасти напоминали земных членистоногих, молодняк должен был стать самостоятельным с первых же минут после вылупления. Так что требовалось лишь дождаться прорыва кладки.

К счастью, хищников в каверне не осталось вовсе. Впрочем, пустота продлится недолго: вскоре на освободившуюся поляну хлынет свежее зверье, и разорванная экосистема начнет медленно восставать из пепла после кровавой тирании пиявок.

Оставалось уповать, что возрожденного болота хватит, чтобы прокормить выводок.

Удерживая «Мантию Власти» и обновляя «Благословение Рощи», Элайджа обогнул колыбель с кладкой и подошел к исполинскому стволу. Глубокие борозды на древесной коре наглядно говорили о том, что растение держало осаду наравне с паучихой. Живых кровососов вокруг не осталось, но горы издохших паразитов у комля свидетельствовали о жестокости штурма.

Друид бережно опустил ладонь на шершавую кору, протягивая ветви души в самую глубину природного сокровища.

С древесным разумом наладить контакт оказалось куда проще, хотя чуждая природа всё равно искажала мысли. Элайджа улавливал обрывки его нехитрой истории — размеренной и сонной, пока тишину не разорвало нашествие кровавых тварей. Но куда сильнее поражала сама суть древесного естества. Связь позволила заглянуть в самые сокровенные закоулки растительной души: понять, каково это — быть деревом, и о чем оно грезит.

Желания исполина были предельно просты: расти, наливаться соками, цвести и рассеивать семена. Но сам факт наличия этих желаний перевернул картину мира друида вверх дном.

Способно ли более древнее, могучее древо формировать связные мысли? Сможет ли оно однажды обрести полноценное самосознание? Или даже разум?

Горизонты открывались поистине безграничные: прикосновение Мирового Древа несло в себе неизмеримо большее, чем банальную инъекцию густого эфира. Рассудком он понимал это и раньше, но ощутить откровение на собственной шкуре — совсем иной опыт.

Элайджа провел в духовном слиянии с исполином еще несколько часов, ни на миг не забывая подпитывать кладку. Час был близок: мембраны натягивались всё сильнее. Точных сроков он назвать не мог, так что оставалось лишь терпеливо ждать.

Параллельно он изучал внутренние токи эфира в древесных капиллярах, нащупывая идеальный образ для собственной культивации. В прежних мысленных моделях ядра крылись досадные изъяны, и пока выдалась пауза, следовало вычистить ошибки, пока искажения не пустили глубокие корни в духовное естество.

К тому же медитация отлично глушила горечь утраты.

Лишь спустя два дня первый кокон наконец зашевелился. Как и положено паукам, кладка покоилась в плотном шелковом мешке, так что на прогрызание оболочки у новорожденного ушло несколько часов. Когда кроха наконец выбрался наружу, он одним пружинистым прыжком взлетел прямо Элайдже на плечо.

Друид поначалу дернулся, ожидая укуса, но секундой позже сообразил: вредить ему малыш не собирался. Напротив — паучок чинно устроился на ткани куртки, напоминая забавного ручного попугая. Парень осторожно переманил его на раскрытую ладонь и поднес ближе к глазам:

— А ты у нас забавный малый, а?

И мохнатый комочек действительно выглядел трогательно. К счастью, арахнофобией Элайджа отродясь не страдал, так что врожденного отвращения к паукам не испытывал. Хотя после мясных тварей из «Химерной Кузни» осадочек остался пренеприятный.

Впрочем, стоило заглянуть в блестящие черные бусинки глаз крохи, как былой холодок развеялся без следа.

Мгновение — и паучок сиганул с ладони, перемахнув тридцать футов за долю секунды, и вцепился в нижнюю ветвь дерева. Оказавшись на коре, он тут же принялся сноровисто плести паутину, затягивая побег тончайшим серебристым шелком.

Элайджа подумал, что будь у него коммерческая жилка, он мог бы намотать пару мотков редчайшего материала и загнать втридорога какому-нибудь толковому Портному. Но трогать паутину не стал: звонкой монеты этериума в закромах хватало с лихвой, а тревожить юного труженика не хотелось.

Спустя пару минут к первенцу присоединился второй собрат. Следом — третий. Вскоре крона исполинского дерева буквально закипела тысячами крошечных мохнатых паучат. Друид долго любовался этой суетой, прежде чем собраться с духом и двинуться дальше.

И в этот миг в самой верхушке кроны блеснуло нечто, намертво приковавшее его взгляд. Прежде чем рассудок успел оценить поступок, ноги сами понесли его вверх по исполинскому стволу. На ходу парень пытался убедить себя, что просто хочет рассмотреть находку поближе, но в глубине души прекрасно понимал: он нащупал истинное, редчайшее природное сокровище — и отдавать его кому бы то ни было не собирался ни за какие коврижки.