Физический труд порой дарил спасительный катарсис. В монотонном повторении одних и тех же движений крылось нечто вроде транса или гипноза. И в данном случае работа была настолько жуткой и омерзительной, что без этого защитного оцепенения рассудок просто не выдержал бы.

Спустя несколько часов он перестал замечать, что таскает на плечах человеческие трупы. Просто делал работу. День за днем, шаг за шагом он ходил от исполинского погребального костра обратно в глубь Гонолулу и выносил тела. Он поклялся себе не оставить в руинах ни одной пропавшей души.

Дело облегчало то, что люди перед смертью почти всегда сбивались в группы: где-то ютились единицы, но в крупных убежищах счет шел на сотни. Это изрядно ускоряло скорбный труд. И всё же с того дня, как он нашел останки Нины и Фримонта, прошло почти две недели, прежде чем Элайджа смог поставить в этом деле точку.

Десятки тысяч тел легли ровными ярусами поверх всех запасов древесины, которые ему удалось наскрести по округе. Конечно, эта гора не вмещала всё население погибшего мегаполиса — лишь тех, кого друид смог отыскать. Остальных либо растащило местное зверье, либо несчастные сгинули в открытых песках, пытаясь вырваться из огненной западни.

По собственному переходу через барханы он знал, что почти все беженцы полегли в пути. Но слабая надежда теплилась: Шейн со своей группой сумел перевалить через горы. Быть может, повезло и кому-то еще — пусть даже они и не добрались до относительно безопасных стен Рубиби.

Как бы то ни было, Элайджа решил: оставшиеся в Гонолулу заслужили достойные проводы. Возможно, потому, что он смертельно устал молча и безучастно взирать на океаны смертей. А может, им двигало желание отдать последний долг Нине, верному псу и соседям по дому. Причины были не важны. Имело значение лишь одно: он дал зарок не смыкать глаз, пока не найдет каждого, кого только возможно.

И он нашел.

Чудовищно задранные характеристики в связке с тончайшими чувствами культивации плоти и «Души Дикой Природы» сослужили неоценимую службу: этот сплав системной мощи позволял выслеживать останки под любыми завалами.

Первые дни выворачивали душу наизнанку — слишком много детей оказалось среди погибших. Рассудком Элайджа понимал, что малыши умирали либо первыми, либо последними: слабое от природы Телосложение и отсутствие классовой поддержки Системы обрекали их на скорую гибель от жары, жажды и голода куда быстрее взрослых. С другой стороны, родители почти всегда отдавали последние глотки драгоценной влаги детям, жертвуя собой ради продления их жизней.

Какая участь горше, друид не знал: ребенку ли смотреть, как угасают отец с матерью, а затем мучительно умирать от сухости во рту? Или родителю — беспомощно баюкать остывающее дитя?

От обеих картин по спине драл мороз.

И всякий раз, выкапывая из песка детские останки, он заново терзал себя этими мыслями.

Но человеческая психика обладала поразительной способностью ко всему привыкать. И сколько бы драконья суть ни брала верх в последнее время, в нем оставалось достаточно человеческого, чтобы уметь наглухо запирать эмоции в дальние ящики рассудка. Именно это он и проделал: загнал переживания на задворки сознания и методично шел к поставленной цели.

Для облегчения скорбного труда он приспособил прицеп от огромной дальнобойной фуры. То, что он мог в одиночку, голыми руками тащить многотонную махину для полуприцепа, поражало воображение, но радоваться богатырской силе парень себе запрещал. Не тогда, когда платформа до краев завалена высохшими телами.

Но вот всё закончилось.

Он молча застыл перед пирамидой из мертвецов, не понимая, что должен чувствовать. Острая фаза скорби и вины улеглась, но стоило задержать взгляд на телах, как эхо этой боли вновь прокатывалось по жилам.

Где-то там, среди тысяч других, лежали Фримонт и Нина.

Поначалу Элайджа думал положить их на самую вершину, но в итоге отказался от этой мысли: вскоре всё обратится в прах, и какая разница, на каком ярусе тлеть костям?

— Даже не знаю, что сказать, — хрипло произнес он в пустоту. Голос звучал чужим и надтреснутым от долгого молчания: последние две недели он провел в глухой тишине. — Хотел бы я, чтобы ваша судьба сложилась иначе. Хотел бы, чтобы вы увидели то, что довелось увидеть мне: чудеса нового мира, его кошмары, чудовищ и невероятные знамения… Я хотел бы… чтобы вы просто жили.

Опустив взгляд на покрытые копотью и песком ладони, он продолжил:

— Нина… прости меня. Я поступил так лишь потому, что считал это благом для тебя. А может — потому, что иначе не смог бы перенести этот кошмар сам. Я злился, я до смерти боялся, и я не умел с этим справиться. Я не хотел умирать. Ненависти к диагнозу было через край, и я сорвал всю эту злость на тебе. Прости… Пожалуйста, прости меня.

Он поднял глаза чуть выше:

— А ты, Фримонт… ты был самым лучшим псом на свете. Самым верным.

Сделав шаг вперед, друид подошел к основанию исполинского кургана. Опустившись на колено, он достал карманный лазерный разжигатель и направил луч на сухие ветви у самой земли. Пламя занялось мгновенно: сушняк, натасканный со всей округи, вспыхнул словно порох, и огненный шквал за считаные секунды охватил пирамиду целиком.

Обжигающий жар опалил лицо и мгновенно высушил последние скупые слезы, но Элайджа не отступил ни на шаг. Он стоял и терпел, словно намеренно истязал себя епитимьей. Разве не ради этого он взялся за этот каторжный труд? Сам себе он внушал, будто эти люди заслужили достойное упокоение. Но глубоко внутри знал: главным двигателем оставалась его собственная болезненная, маниакальная тяга наказывать себя за каждую чужую трагедию, которую он не сумел предотвратить.

Ровно так же он поступил, узнав о гибели сестры: протащил ее каменное изваяние на горбу через сотни миль до Аргоса, чтобы воздвигнуть там храм в ее честь.

Этот костер был не храмом, но достойной данью памяти.

Он смотрел на бушующее пламя, чувствуя, как с каждым часом горечь и вина кристаллизуются на отдельной связке листьев в гранях его Гранатового Разума. Он не пытался их стереть — скорее просто не позволял застить взор. Рано или поздно эту травму придется прожить и вычистить, иначе нарыв взорвется новой яростью, как при недавнем прорыве культивации.

Но сейчас он позволил этой боли тлеть внутри.

Быть может, и это было частью самобичевания. За что именно — друид и сам толком не понимал: спасти кого-то из них он не мог при всем желании. Материк лежал за десятки тысяч миль от мест его странствий. Но чувство вины редко дружит со здравым смыслом.

Сам погребальный костер габаритами не уступал баскетбольной арене: чудовищная гора бревен и тел, пересыпанных слоями сушняка. Когда огонь набрал полную силу, столб черного дыма взметнулся под самые небеса — его наверняка было видно за сотню миль по округе. Элайджа не отходил от кострища, но и сложа руки не стоял: пламя то и дело приходилось раздувать заново, подтаскивая свежее топливо из руин.

На то, чтобы тела окончательно обратились в пепел, ушло еще две недели.

Окрестности на много миль заволокло ядовитой гарью: вонь горелой плоти смешалась с токсичным чадом старого лакированного дерева, пошедшего на растопку. На здоровье друида это никак не сказывалось, а других живых существ вокруг не осталось вовсе.

Тяжелая монотонная работа служила продолжением очищения, но когда над выжженной поляной осталась лишь гигантская гора серого пепла, Элайджа понял: до душевного покоя еще бесконечно далеко. И покидая погребальный холм, он двинулся вперед в поисках хоть какого-то высшего смысла.

Мерным шагом он шел через барханы, с ног до головы покрытый жирной сажей и пылью. Остановиться и ополоснуться он даже не подумал. По правде говоря, он брел почти в беспамятстве, пока не осознал, что именно влечет его вперед: сквозь горечь и тоску пробивалось нечто иное. Робкая надежда. Зов живой магии.

Повинуясь тонкой струйке эфира, он без удивления нащупал знакомый ориентир: силовая линия. Но куда важнее было дыхание первозданной витальности, которой он был лишен с первого шага по этой иссушенной земле. Пустыня не была мертва окончательно — таких мест в природе не бывает, — но здесь жизнь била куда тоньше и скрытнее, чем в тропических чащах.

Спустя несколько миль на горизонте замерцал проблеск. Поначалу друид списал его на банальный мираж, но мерцание крепло, пока не обратилось в настоящий оазис, утопающий в сочной зелени.

Он приблизился со сложной смесью надежды и настороженности. Последняя, впрочем, оказалась излишней: клочок цветущей земли дышал абсолютным миром. Разумеется, законы природы действовали и здесь, и многие обитатели оазиса были хищниками, но само присутствие естественной жизни действовало на истерзанные нервы лучше любого бальзама.

Водоем в центре достигал доброй сотни ярдов в ширину и был чуть короче в длину. Но этой живительной влаги хватило, чтобы вокруг расцвел настоящий рай: заросли папоротников, стройные пальмы и влажная жирная земля казались ожившей сказкой посреди мертвого пекла.

Сбросив доспехи и сорвав одежду, Элайджа с размаху нырнул в прохладную прозрачную гладь, смывая въевшуюся грязь двух недель похоронных трудов.

Несколько долгих часов он просто неподвижно лежал на воде в самом центре озерца. Глубокая чаша с каменистым дном питалась мощными подземными ключами, бившими прямо из недр Полых Глубин. А главное — эта купель несла в себе то безмятежное очищение, которое требовалось пережить перед дальнейшей дорогой.

Он тщательно отмылся, щедро пустив в ход брусок собственного мыла, чтобы вычистить въевшуюся сажу из каждой поры. Лишь теперь до него дошло, что тошнотворный запах горелой плоти он оставил позади давным-давно: смрад, преследовавший его все эти дни, исходил от него самого.

Осознав это, парень принялся драить кожу с удвоенным рвением. А в завершение густо засыпал одежду и доспехи зачарованным очищающим порошком.

И в этот миг чутье задело чье-то присутствие.

Выбравшись на берег, друид пригляделся к зарослям. По данным «Души Дикой Природы» рядом притаилась здоровенная туша размером с доброго крокодила. Но глазам открылась лишь крошечная ящерица величиной с ладонь, смахивавшая на обычного геккона.

Прожив столько лет на Гавайях, он сразу догадался, кто перед ним. Мо’о — легендарный персонаж местного фольклора. На гавайском это слово буквально означало «рептилия», но мифы наделяли этих существ куда большей глубиной: полубожественные оборотни-амфибии могли принимать облик исполинских водных чудовищ размером с боевое каноэ, обращаться крошечными гекконами или принимать человеческий вид. Во многом эти предания вторили драконьим мифам других народов Земли.

К тому же они почитались коренными гавайцами как духи-хранители — аумакуа, оберегавшие чистоту священных прудов. Во всяком случае, именно так Элайджа запомнил старые легенды. Будучи чужаком, он всегда с искренним интересом, но и с известной робостью взирал на сложнейшую духовную связь островитян с их землей.

Так или иначе, сидевший на стволе пальмы крошечный геккон был истинным стражем — причем отнюдь не слабым. Замерев на коре, существо сверлило чужака немигающим, нечитаемым взглядом.

— Не бойся, — мягко произнес Элайджа, поднимая пустые ладони. — Я не причиню вреда. Просто привал в пути.

Хранитель не шелохнулся, но чутье подсказывало: вздумай эта малявка атаковать, проблем она доставит выше крыши. Точного системного ранга духа друид назвать не мог, но был уверен: вряд ли на всей Земле нашлось бы много людей, способных выдержать этот тяжелый взор, не говоря уже о прямом столкновении.

Вздохнув, Элайджа повернулся к ящерице спиной. Усевшись на травянистый берег и свесив босые ноги в прохладную воду, он активировал «Благословение Рощи». Ласковый целительный ливень освежал ничуть не хуже самого озера.

С запозданием пришла мысль: на дне этой купели наверняка покоится ценнейшее сокровище. Плотнейшая сила жизни узла намекала на это прозрачнее некуда, а присутствие стража мо’о окончательно снимало сомнения.

Впрочем, какая разница? Грабить хранителя Элайджа не собирался. И дух, казалось, каким-то шестым чувством уловил эту чистоту намерений: скользнув по стволу, ящерица бесшумно прошла мимо человека и мягко канула в воду. В то же мгновение по чешуе пробежала рябь иллюзии, являя истинный облик: всё тот же геккон, но вымахавший до колосальных масштабов. Если эта туша уступала габаритами матёрому аллигатору, друид сильно бы удивился.

Секунда — и исполин ушел на такую глубину, где его силуэт растаял даже для «Души Дикой Природы», оставив путника в благословенной тишине.

После всего пережитого и сотворенного за последние недели было так сладко просто откинуться на траву и раствориться в первозданном покое. Вечным этот отдых быть не мог — он знал это наперед: впереди ждал поход к порогу Первородного Царства, да и на ближайшее будущее созрело немало безотлагательных планов.

Но прямо сейчас он просто лежал под кронами пальм, позволяя миру исцелять его иссохшую душу.