Расписные Пустоши дезориентировали — и дело было не только в переливчатой радуге красок. Само по себе это марево мало ласкало взор, но по мере продвижения в глубь пустыни Элайджа ощутил, как на него действует странный привкус местного эфира. Отчасти сказывалась запредельная концентрация, давно перевалившая за фон Острова Химер, но к мане примешивалось нечто иное. Нечто, державшее его в состоянии непрерывного, глухого бешенства.

И это не было банальным стихийным сродством. Нечто подобное он уже ощущал в окрестностях Светогорска, где пространство было настолько пропитано эфиром конфликта, что всё население ходило на взводе. Здесь же природа скверны оказалась чисто биологической.

Элайдже потребовалось еще двое суток, чтобы точно определить источник, и когда до него наконец дошло, к горлу подкатила тошнота.

Феромоны.

Они буквально пропитывали воздух, наполняя легкие с каждым вздохом, и довели его до такого чувства грязи, какого он не испытывал со времен затягивания в пульсирующий сфинктер на пути в «Химерную Кузню».

Спустя всего пару часов после этой догадки на него обрушился очередной рой ос. К тому моменту подобные стычки стали делом столь привычным, что друид готовился к встрече на чистом автомате: превентивный каст «Благословения Рощи», следом — «Дикое Возрождение», и наконец — активация «Эха Дракона» на пару со вскинутой косой. В то же мгновение осы сомкнули кольцо.

Передовой заслон составляли самые крупные особи роя: ростом почти с человека, с размахом крыльев чуть ли не в пять футов в каждую сторону. Вооруженные жалами размером с доброе копье, они представляли смертельную угрозу. И дело было даже не в тяжести ран, а в самой тактике нападения.

В первых стычках на границе Расписных Пустошей он еще не знал их повадок. Теперь же был готов во всеоружии к их излюбленному приему — пришпилить жертву жалом к земле, намертво зафиксировав на месте. Сами по себе эти бронированные «танки» особой опасности не несли: Элайджа без труда залечивал любые нанесенные ими раны.

Но они никогда не нападали в одиночку. За спинами копейщиков шла вторая волна — вдвое более многочисленная свора куда более мелких и медлительных ос. Именно они и таили главный кошмар, в чем друид убедился на собственной шкуре, однажды попавшись в их западню и позволив прижать себя к камням. Оказавшись обездвиженным, он почти ничего не мог противопоставить медлительным тварям.

Повторять этот опыт он не собирался ни при каких обстоятельствах, за минувшие дни выработав целую связку контрмер.

Едва первая оса пошла на таран, друид взмыл в воздух и с размаху обрушил обух косы на ее хитин. Удар отозвался сочным хрустом, от точки соприкосновения брызнула паутина трещин. Природную броню этих тварей рассечь было почти невозможно, так что оружие приходилось использовать на манер тяжелой дубины.

К счастью, силы импульса хватило, чтобы сбить тварь с траектории и впечатать в песок. Оттолкнувшись «Шагом по Облакам», Элайджа подпрыгнул выше, разминувшись с выпадом жала второй осы, после чего вновь активировал навык — на сей раз под углом, со свистом устремившись обратно к земле.

Прямо на первую оглушенную особь.

Он врезался в нее как сорвавшийся с рельсов поезд, размазав по потрескавшейся глине. Вверх взметнулось облако радужной эфирной пыли, на мгновение скрыв человека и покалеченную тварь от остального роя. Пользуясь прикрытием, он наклонился и с корнем вырвал чудовищу крылья.

Минус один.

Оставалось еще больше десятка.

Следующие несколько минут он методично повторял этот маневр, приземляя ос одну за другой. Вокруг вилась мошкара помельче — с алыми панцирями, они сновали взад-вперед словно демонические колибри, выжидая брешь в обороне, давать которую друид не собирался. Он уже наступал на эти грабли, и пусть выжил, проходить через этот ад заново не желал.

Осы-копейщики огрызались и на земле, но без крыльев их преимущество трехмерного маневра сходило на нет: бескрылые туши становились неуклюжими и неповоротливыми. Пользуясь этим, Элайджа методично бил по сочленениям, отсекая лапы и окончательно калеча врагов. Вскоре твари могли лишь беспомощно извиваться в песке.

И надсадно верещать от слепящей боли.

Друид же, вопреки своей обычной сдержанности, жалости не испытывал ни на гран. Напротив: по какой-то причине — скорее всего, из-за унижения той первой стычки — их мучения приносили ему глухое, мстительное удовлетворение.

Когда последний копейщик затих в пыли, мелкий рой в замешательстве завис в воздухе. При всей боевой слаженности умом насекомые не отличались, а оставшись без ударного авангарда, перестроиться на ходу не сумели. Перед ними, как перед любым диким зверьем, встал извечный выбор:

Бей или беги.

Разум велел бы отступить. Но осы привыкли считать себя высшими хищниками Расписных Пустошей, и алгоритма отступления в их повадках просто не водилось. И несмотря на очевидную гибельность такого шага, они пошли на таран.

Именно на это Элайджа и рассчитывал.

Едва туча сжалась над головой, он высвободил «Домен Молний». Лазурные электрические дуги хлестнули во все стороны, впиваясь в куда менее защищенных паразитов. Первые ряды испепелило мгновенно, но когда в полную силу вступило «Эхо Дракона», заклинание друида обрушилось на остальных сокрушительным шквалом.

Изумрудные молнии распустились смертоносной паутиной, прожаривая тварей размером с лабрадора и сбивая их на землю парализованным дождем. Элайджа не упустил момент, принявшись остервенело врубать косу в ненавистных тварей. В отличие от бронированных копейщиков, эти создания — которых он окрестил «несушками» — противостоять зачарованному лезвию не могли, и он перебил их всех до того, как спал шоковый паралич от «Домен Молний».

Бой закончился в считаные секунды, и за всё время он не схлопотал ни единого укола.

Тем не менее для верности друид развернул «Мантию Власти». Ветви его души хлестнули по округе, выжигая яйцекладки, созревавшие в брюшках несушек: за один-единственный укол тварь успевала впрыснуть под кожу почти сотню яиц, лопавшихся за считаные мгновения. Личинки сжирали плоть хозяина изнутри, чтобы тут же вырваться на волю уже взрослыми особями.

Элайджа пережил этот кошмар дважды и рисковать впредь не собирался.

Под куполом «Мантии Власти» зародыши мгновенно иссохли, лишний раз подтверждая: эти твари были чистой заразой, а их потомство — оскверняющей скверной. Тяжелым сапогом он раздавил одну тушку, размазав вонючую слизь по растрескавшейся глине, после чего методично проделал то же самое с доброй сотней остальных.

До сих пор он перепробовал все мыслимые уловки, чтобы избежать встреч с роем. Но насекомые чуяли его сквозь маскировку, выслеживали за десятки миль и даже не боялись соваться за ним в Полые Глубины. Теперь причина прояснилась: он буквально купался в их феромонах. Беглый взгляд внутрь ауры подтвердил — пахучие вещества вступили в реакцию с его собственным эфиром, превратив тело в живой сигнальный маяк. Под «Мантией Власти» след рассеивался, но стоило свернуть купол, как феромоны облепляли его заново.

Вывод напрашивался сам собой: если он хочет покоя, «Мантию Власти» придется держать непрерывно. Вот только хватит ли сил? Впрочем, даже если ветви его души растреплются в лохмотья, это было лучше, чем ходить насквозь пропитанным химической дрянью этих мерзких тварей.

Следующие пару часов ушли на эксперименты с мантией. Способность имела жесткую структуру всего с двумя базовыми режимами, однако друид нащупал способ слегка стянуть купол, ограничив радиус действия крошечной зоной вокруг тела. Это заметно снизило расход эфира на поддержание контура и существенно ослабило нагрузку на ветви души.

Загвоздка крылась в том, что сжатие требовало колоссальной ментальной концентрации. А фокус внимания — ресурс исчерпаемый, из-за чего следить за окружающей обстановкой стало в разы сложнее. Впрочем, на эту сделку он пошел без колебаний, учитывая то омерзение, с каким воспринимал присутствие чужих феромонов на коже.

Так Элайджа продолжил путь, ориентируясь на сгущающийся эфир. По пути всё подтверждало: осы были безраздельными хозяевами края. Они носились сплошными стаями, сметая любое живое существо, рискнувшее показаться на поверхности при свете дня. В конце концов Элайджа нырнул в очередной лаз в Полые Глубины, где наконец позволил себе развеять «Мантию Власти».

Он шел по подземной штольне около часа, пока не набрел на просторный грот, где можно было поставить шатер. Наскоро приняв душ под «Благословением Рощи» с щедрой порцией самодельного мыла, забрался внутрь и наконец перевел дух.

Текущая тактика была тупиковой — это стало ясно как божий день. Даже в усеченном виде поддерживать «Мантию Власти» дольше суток — максимум двух на пределе жил — он не сможет без риска необратимо надорвать собственную душу.

Лишь вспомнив повадки ночных хищников, он понял, какую очевидную деталь упустил из виду: осы бодрствовали исключительно днем. Вся остальная фауна Расписных Пустошей давно приспособилась к этому раскладу, перейдя на сугубо ночной образ жизни.

Элайджа решил последовать их примеру.

Следующие шестнадцать часов он провел в лагере, отдыхая и дожидаясь наступления сумерек. Лишь когда багровый диск светила скрылся за горизонтом, друид выбрался наружу и возобновил переход.

Задрав голову, он увидел небо, залитое переливчатым радужным сиянием. Оно напоминало полярное сияние, но охватывало весь небосвод от края до края. Приглядевшись, Элайджа понял: это светился гремучий коктейль из эфира и осиных феромонов, поднявшихся в верхние слои атмосферы.

К счастью, из трещин в земле больше ничего не поднималось, что подтверждало догадку: по ночам осы спали без задних лап. Прекращалось ли ночью геотермальное испарение, разносившее феромоны, или сами насекомые замирали с закатом — оставалось тайной. Зато факт был налицо: теперь можно было двигаться в разы быстрее, не перегружая душу постоянной мантией.

Взмывать в небо он по-прежнему не рисковал: на высоте воздух был намертво забит феромонами, что мгновенно свело бы на нет всю ночную маскировку.

Поэтому он держался земли. Пустыня вокруг кипела яростными ночными стычками: куда ни глянь, сцеплялись диковинные хищники. На человека под «Покровом Незримого» они не обращали внимания, а даже если кто-то и чуял смутное присутствие, путник исчезал за барханами быстрее, чем зверь успевал среагировать.

Так он отмахивал по две-три сотни миль за ночь, на рассвете укрываясь в недрах Полых Глубин. Пару раз отыскать спуск под землю вовремя не удавалось, но в таких случаях выручала «Мантия Власти», сбивавшая со следа дневные патрули ос.

С каждой ночью концентрация эфира густела, постепенно приближаясь к фону у границ его собственного домена. И продолжала расти с каждым новым шагом.

В глубине души друид испытывал от этого почти сыновнюю гордость. Всё указывало на то, что в эпицентре аномалии бьется Первородное Царство драконов, и его драконье естество подсознательно требовало, чтобы их святилище превосходило силой все прочие. Нарастающая мощь эфира лишь подтверждала эти надежды.

Спустя неделю Элайджа на своей шкуре убедился, что недооценил местную фауну. Из-за изломанного рельефа ему пришлось идти днем с развернутой «Мантией Власти». Это напряжение вкупе с монотонностью перехода притупило бдительность настолько, что ловушку он заметил лишь тогда, когда земля под ногами уже ушла. Инерция бега пронесла его вперед на пару шагов, и чтобы не ухнуть в бездонную расщелину, он оттолкнулся «Шагом по Облакам», взмыв высоко в воздух.

И угодил прямиком в паутину, которую не сумел ни разглядеть, ни осязать чутьем. Он рванулся, разрывая висевшие в воздухе тенета, но секундой позже в корпус с сокрушительной силой врезался страшный таранный удар. Увернуться он даже не успел — настолько сокрушительным оказался выпад.

Хуже всего было то, что удар швырнул его прямиком в глубину расщелины. Там он с влажным шлепком рухнул во что-то густое и липкое. Попытался вскочить, но жижа затвердела за долю секунды, намертво замуровав его в застывающей смоле.

И в этот миг в полутьме провала раздался звук, от которого внутри всё оборвалось.

Смех.

Пронзительный, тонкий и свистящий.

Элайджа не мог даже повернуть головы, но осязал, как к нему приближается нечто массивное, многоногое и пугающее, прежде чем из темноты донесся шипящий голос:

— О-о, какая прелесть нам попалась… Моя коллекция растет. Мои детки вдоволь полакомятся…

Ему удалось скосить глаза в сторону говорящего, и когда взгляд выхватил силуэт из полумрака, мороз продрал до самого сердца.