Элайджа — в теле юного дракона Ашарейна — подобрался, когда шесть каменных платформ поднялись из песка, явив полдюжины веспиранов. Их крылья зажужжали в унисон, порождая сплошной вибрирующий гул, способный потягаться с ревом взлетающего реактивного лайнера. Однако твари пока оставались на месте.

На каждом застыло то самое спесивое выражение, с которым Элайджа успел познакомиться чересчур близко, но все они поражали габаритами. Как минимум втрое массивнее любой особи, встреченной им в Сломанной Короне. Более того, каждая черта их облика — от угловатых очертаний лиц до зазубренных пластин хитина, прорезавших плоть, — выглядела куда более первобытной и свирепой.

Вывод напрашивался сам собой: либо их системный уровень превосходил всё, с чем ему доводилось сходиться прежде, либо перед ним стояли представители древней ветви расы. Прото-веспираны. Так или иначе, от них веяло сокрушительной мощью, от которой по длинному змеевидному хребту пробегал отчетливый холодок.

Безоговорочным вожаком среди них была самка. В отличие от друидки, которую Элайджа прикончил в Сломанной Короне, эта особь небоевым классом явно не страдала. Ее бугристые мышцы сочились первобытной жаждой крови. В одной лапе она сжимала исполинский гарпун из шлифованной кости, в другой — массивный щит, некогда служивший черепом гигантской рептилии.

Кроваво-алый хитин резко контрастировал с молочно-белой кожей ее торса, еще сильнее выделяя предводительницу на фоне остальных пяти бойцов, выстроившихся по бокам. Их панцири отливали привычным черным цветом с изумрудным отливом, а гуманоидная кожа имела естественный смуглый оттенок.

Волос у них не было вовсе — черепа венчали острые хитиновые наросты. У самки эти пластины срослись в подобие зазубренных, загнутых назад рогов.

— Одинокий веспиран слаб и едва ли заслуживает внимания, — размеренно вещал глашатай. Насекомые оскалились при этих словах. — Но собравшись воедино, они обращаются в подлинный ужас, способный бросить вызов даже могущественнейшему дракону! Даже их потомство несет смертельную угрозу каждому, кто соприкоснется с отвратительными личинками. Порабощение разума — худшее из их орудий, но далеко не предел мерзости, на которую они способны. Они отравляют как тело, так и рассудок, бросая в бой бесчисленные рои, дабы разорвать врага на части. Им чуждо сострадание к сородичам: ради достижения цели они без колебаний пожертвуют любым союзником. Они чужеродны и омерзительны!

Элайджа слушал речь распорядителя вполуха: всё, о чем тот вещал, он испытал на собственной шкуре. Он чувствовал, как мерзкие личинки вгрызались в его череп, пытаясь подчинить волю. Он видел, как эти же твари перерождались в ос и с кровавым фонтаном пробивали грудные клетки соратников.

Хуже того — он видел последствия. Поля брани, усеянные телами павших драконов. Безвольных рабов с выжженным разумом. Весь первобытный ужас, который этот рой обрушивал на врагов.

И он ненавидел их.

В Сломанной Короне эти чувства удавалось давить ради высшей цели, но здесь и сейчас — в чужом могучем теле, под взорами сотен сородичей на трибунах — он был не в силах совладать с врожденным драконьим отвращением.

Хотелось немедленно броситься в атаку и разорвать тварей, но что-то удержало на месте. Лишь тогда он заметил невидимые оковы на своих лапах. Взмахнул крыльями, но оторваться от песка не сумел.

— Осади свой пыл, юный Ашарейн, — прозвучал голос глашатая. — Мы не просто могущественны. Мы хладнокровны. Мы храним наше...

Гортанный, но отчетливо женский возглас перебил его, заглушая слова распорядителя:

— Вы — кровожадные тираны, которых дóлжно...

— Молчать! — рявкнул глашатай, припечатав веспиранку одной лишь силой голоса. От этого единственного слова она едва не рухнула на колени, а остальные воины задрожали от смеси страха и бессильной ярости. — Тебе слова не давали, букашка. Твое дело — драться. Победите — обретете свободу. Таков уговор. А если условия не по нраву, можешь убираться обратно в Мерцающие Горы и влачить остаток дней в муках неволи.

Он кашлянул, и когда заговорил вновь, тон вернулся к прежнему благодушному настрою — гремучей смеси заботливого дядюшки и ярмарочного зазывалы:

— Самообладание, Ашарейн. Мы сильны, это неоспоримо. Но необузданная сила — это тирания. Неуправляемая мощь — это хаос. Дракон, утративший контроль над собой, ничем не лучше дикого зверя.

На этот раз Элайджа слушал внимательно, и слова полоснули по сознанию бритвой. Слишком долго он полагался на слепые инстинкты — или, во всяком случае, считал, что поступает именно так. Но даже в глубинах Сломанной Короны он держал себя в ежовых рукавицах. Не прояви он выдержки — ввязался бы в бесконечную войну, истребляя ос до тех пор, пока чужая масса не раздавила бы его окончательно.

— Однако дремлющая мощь — не более чем растраченный потенциал. Ты обязан нащупать равновесие, юный Ашарейн. Опыт куется в бою. А посему — сокруши врага и докажи свою силу!

Невидимые путы мгновенно спали. Получив свободу, Элайджа сделал размеренный шаг вперед, но бросаться сломя голову не стал. Насекомые тоже не спешили сходиться в ближнем бою: вместо этого шестерка дружно взмыла в небо. Как один, они попытались вырваться на волю — лишь затем, чтобы со всего маха впечататься в невидимый купол на высоте около пятисот футов над ареной.

Во всяком случае, таковы были прикидки Элайджи, основанные на текущих габаритах его тела. Истинного масштаба он не знал: возможно, в нем самом сейчас было добрых тысячу футов длины, а окружение было подогнано под соответствующий размер.

Самцы яростно обрушивали удар за ударом на силовой барьер, но предводительница в этих бесплодных попытках не участвовала. Она застыла в воздухе, глядя сверху вниз на Элайджу под рев недосягаемых трибун. Короткий гортанный приказ — и воины прекратили биться о купол, мгновенно перестроившись в знакомый боевой клин вокруг госпожи.

Она шла на острие, остальные прикрывали фланги.

Вскинув гарпун в сторону Элайджи, она сорвалась в крутое пике. С оглушительным ревом дракон оттолкнулся от земли, расправил крылья и ринулся на перехват. Ветряной клинок просвистел навстречу — стремительный и тяжелый. Заложив крутой крен, Элайджа бочкой ушел от удара и с размаху врезался в одного из веспиранов. Изначально он целил в самку, но маневр сбил траекторию.

Впрочем, какая разница?

Он собирался пустить под нож всю шестерку, и кто ляжет первым, значения не имело.

Едва когти сомкнулись на туше гигантского воина-осы, по изумрудной чешуе рикошетом забарабанили свежие ветряные лезвия. Жертва в лапах не сдавалась: копье с бешеной частотой закололо в менее защищенное брюхо дракона — добрый десяток ударов за секунду. Но эти уколы казались сущей ерундой по сравнению с тем, через что Элайдже уже доводилось проходить.

Сложив крылья, он камнем рухнул вниз.

Остальные пять веспиранов устремились следом, терзая его спину шквалом ветряных серпов. По мышцам разлилась противная слабость — в раны хлынул яд, впрыснутый наконечником копья. Он проигнорировал отраву: для реализации задуманного пика сил не требовалось — план был прост и убийственно эффективен.

С оглушительным грохотом дракон врезался в песок, раздавив воина под собственным весом. Удар отозвался гулом в суставах, но с муками расплющенного врага это не шло ни в какое сравнение. Хруст крошащегося панциря и треск ломаемых костей слились с предсмертным визгом твари в единую симфонию, прозвучавшую для слуха Элайджи чистейшей музыкой.

Не теряя ни мгновения, он нанес удар змеиным броском. Длинная шея хлестнула живым хлыстом, и челюсти сомкнулись на торсе веспирана с силой гидравлического пресса. Раз. Два. Каждое смыкание клыков разрывало плоть и выбивало фонтаны темного ихора. Три.

После четвертого удара, превратившего грудь противника в бесформенное месиво, чутье взвыло об опасности. Дракон рванулся в сторону — быстрее, чем позволяла столь массивная туша.

Но скорости не хватило.

Четыре ветряных лезвия вспороли бок так легко, будто чешуя была мягче человеческой кожи. Брызнула драконья кровь, вызвав дружный вздох разочарования на трибунах.

Впрочем, болью Элайджу удивить было трудно: позволить ранам отвлечь себя от цели он не мог.

Скользнув вбок, он разминулся со следующим залпом и развернулся мордой к врагам. Те уже неслись на таран, выставив копья. Элайджа пошел в лобовую атаку навстречу. Острия вонзились глубоко, пробивая стыки чешуйчатых пластин и рассекая мышцы.

Но в лобовой сшибке между веспиранами и драконом победителем вышел дракон.

Он попросту растоптал строй: тяжелые когти крошили панцири, рвали плоть и хрупкие перепонки крыльев, пока сбитые с ног враги кувыркались под его брюхом. Древки копий лопались как спички, а челюсти ящера то и дело щелкали на ходу, вырывая куски мяса из тел противников. Когда таранный бросок завершился и дракон развернулся на месте для нового захода, взору открылась полоса кровавого побоища.

Панцири были раздроблены, кости переломаны, плоть висела клочьями. С трудом, шатаясь, бойцы поднимались на ноги: они едва удерживали собственный вес, но всё же вставали. Непоколебимые, черпающие силы в слепой, непреклонной ненависти.

Такую стойкость Элайджа мог хотя бы уважать.

Единственной, кого миновал его гнев, оставалась предводительница: в какой-то момент она оторвалась от отряда и теперь парила высоко над ареной. Отрешенная. Недосягаемая. Выжидающая идеальный момент для смертельного выпада.

Больше всего хотелось взмыть ввысь и порвать ее в клочья. Но это было бы фатальной ошибкой: нацелься он на самку — и четверо оставшихся ударят в спину, а сил для сокрушительного удара у них еще хватало. Бросься он добивать самцов — на него спикирует сильнейшая из них.

Патовая дилемма, в которой крылся наглядный урок.

Никто и никогда не бьется с одиноким веспираном. Элайджа усвоил это на собственной шкуре после победы над своим первым полубогом: стоило повергнуть врага, как неизвестный вожак накрыл его «Мантией Власти» и вырубил одним ударом.

Здесь всё повторялось точь-в-точь. Он не сомневался, что справится с любой из сторон, но бросок на одну неизбежно подставит его под удары другой.

Оставался единственный выход: сдержать порыв и выждать. Заставить их атаковать первыми. Отказавшись от бездумного наступления, он получал возможность хладнокровно парировать чужие выпады.

И он замер на месте.

Веспираны попались в ту самую ловушку, избежать которой надлежало самому Ашарейну: не совладав с яростью и осознав, что дракон легко уходит от ветряных клинков, раненые воины ринулись в отчаянную атаку.

Перебить искалеченных самцов труда не составило, оставив Элайджу один на один с парящей в небесах воительницей. Сложив крылья, она плавно опустилась на песок в нескольких десятках футов от него. Дракон нервно заходил из стороны в сторону, словно загнанный зверь — но то был лишь расчетливый спектакль. Зверем он не был. Рассудок оставался кристально чист.

Она атаковала, разогнавшись на мощных лапах при поддержке трепещущих крыльев. Оглушительный стрекот заложил уши, но дракон не отступил ни на шаг. Приблизившись вплотную, он нырнул под острие костяного гарпуна, с размаху врезался в нападавшую плечом, но веспиранка умудрилась оседлать его спину.

Элайджа выгнулся дугой, пытаясь сбросить наездницу, но безуспешно. Тем временем тяжелое жало с методичной жестокостью дырявило его плоть, впрыскивая чудовищные дозы яда.

Ответом стал резкий перекат через спину. Маневр застал воительницу врасплох, хотя реакция спасла ее от превращения в лепешку: она успела оттолкнуться, но одна из членистых лап попала под массивную тушу ящера, хрустнув лопнувшим хитином.

Рванув конечность на себя, самка отскочила назад.

Поднявшись на лапы, Элайджа удовлетворенно отметил: перебитая нога безвольно волочилась по песку.

Минус одна. Осталось три.

И пришел черед переходить в наступление. Ее фасеточные глаза округлились — то ли от резкой смены тактики, то ли от стремительности броска, — но воинские рефлексы сработали безупречно. И всё же уйти от щелкнувших челюстей ей не удалось: она ждала удара по уцелевшим лапам, а Элайджа метил в крылья.

Массивные клыки искрошили тонкие перепонки прежде, чем она успела отпрянуть.

Это окончательно взбесило предводительницу: в дракона полетел шквал ветряных серпов и яростных копейных выпадов. Элайджа принял удары на грудь, уповая на природную прочность огромного тела и толщину изумрудной брони.

Разменом стали еще две оторванные лапы, намертво приковавшие самку к песку. Исход схватки был предрешен. Он кружил вокруг нее хищным барсом: осторожно, но неотвратимо. Она огрызалась, пытаясь крутиться на месте, но с единственной уцелевшей конечностью сдвинуть массивное брюшко было почти невозможно.

И всё же она оставалась смертоносной.

Элайджа разбирал ее методично и не спеша. А может, растягивал удовольствие от ее мук — грани между расчетом и жестокостью стерлись окончательно, пока над песком не прогремел победный рык.

Глашатай громогласно поздравил юнца с триумфом, но к удивлению Элайджи объявил: прежде чем его признают истинным драконом, надлежит выдержать еще одно испытание. Израненный, истекающий кровью, покрытый глубокими ранами, дракон подобрался, готовясь встретить то, что приготовила ему судьба.