Два пятнистых демонических леопарда метнулись в разные стороны.

Под кожей развитых задних лап вздулись багровые жгуты жил; лапы ударили в землю — и звери понеслись так, что за ними потянулся смазанный след.

И всё же не настолько быстро, чтобы нельзя было догнать.

Впритык, на самой грани — но можно. Энкрид решил оттолкнуться силой «Стальных ног» и привёл в движение «Волю». Момент, когда скрытность отбрасывают ради скорости.

Разогнанное мышление разрезало этот момент на ломти.

Хрусь, кр-р-р-рак.

Гравий под ногами лопнул и брызнул в стороны; сучья не просто переломились — их вбило в землю.

Ступня ушла в грунт по самый подъём. Чтобы выдержать такой толчок, рыхлая земля должна была слежаться и стать твёрдой, — это и происходило.

Правая нога наполовину в земле, левая — с силой, доведённой до пальцев, от большого до среднего. Ещё миг, и он сорвётся.

Догнать, опустить меч — и всё. Даже если случится непредвиденное, одному из двух он хвост отрубит.

Хвост, затвердевший до металлического отлива, ловил лунный свет даже в темноте. Такой хоть сейчас пускай вместо клинка.

Отсечь его — уже наполовину победа.

«Хотя это, надо думать, одно из орудий нападения».

И противовес заодно.

То есть без хвоста леопард потеряет равновесие, движения отяжелеют. А дальше взять его — не работа.

Инстинкт и чутьё уже всё сказали. Хвост — не угроза. Хоть десять таких вместо двух — не угроза.

Пусть роют яму: он из неё выберется, в этом сомнений не было. А не заладится — можно ненадолго отойти.

Рыцарь — бедствие. И вовсе не только для людей.

Рыцарь — бедствие для всякого, кто скрестит с ним клинок.

В данном случае — для всякого, кто выставит коготь, ноготь или клык.

Проще говоря, какому-то там зверью меч Энкрида не по зубам.

И всё же его странно отговаривало. Чистое чутьё, голый инстинкт схватили Энкрида за лодыжку.

Оковы дурного предчувствия добавили тяжести движениям.

Хрусть.

Икроножные мышцы стянуло — и отпустило.

Он уронил руку и посмотрел вперёд. Оба леопарда стояли и глядели назад. В густой тени их глаза полыхали красным.

Он сбавил напор — они тут же встали. Уловили волну воздуха кожей? Или сработало какое-то своё чутьё?

Так или иначе, обычными тварями их не назовёшь.

«Особые экземпляры».

Энкрид повернулся. Решение принято — колебаться незачем.

Ушедшее время не возвращается. Сколько бы дорог ни расходилось, идёшь всегда по одной.

Выбрал — не оглядывайся.

Правда, если бы кто спросил, с чего это он, ответить он мог бы только одно: было не по себе.

Он резко повернулся к ним спиной. Никто не бросился следом.

Так и пошёл обратно к деревне. И там увидел Харквента: тот стоял столбом, сжимая копьё, и не мог выговорить ни слова.

— Если эту тушу не убрать, скоро тут будет вонять.

Энкрид пнул носком сапога мёртвого медведя.

Харквент смотрел на него, и во взгляде стояла глубокая тревога.

Твари опасны, конечно. Но человек напротив, как выяснилось заново, опасен ничуть не меньше.

Энкрид уставился на него в упор.

«Похоже, у него сейчас голова кругом идёт».

Все мысли Харквента и всё, что за ними, он угадать не мог, но общее направление улавливал.

Не то чтобы ему было что на это сказать.

Никакие слова этой тревоги сейчас не развеют.

Лучшее, что тут можно сделать…

«Побыстрее разобраться со зверьём и уйти, надо полагать».

Вот только если бы он к этому и стремился, то давеча полагалось догнать и убить тех двоих. Энкрид этого не сделал.

— Вода помыться найдётся?

— Разумеется.

Харквент натаскал воды из источника ниже деревни и держал её про запас. Не разбирая, питьевая она или какая, он извёл на гостя добрую половину: мойся. Что бы тот ни прятал за пазухой, деревню он спас; такая любезность разумелась сама собой.

Была и опаска. А ну как воды не хватит и он вдруг взбеленится?

От тревоги сводило желудок. Судьба деревни висела на настроении одного человека.

Уж лучше бы этот человек ушёл совсем, а они сами резались бы со зверьём за собственную жизнь, — для нервов оно было бы полезнее.

— Что ж.

Энкрид кое-как обмылся, обошёлся с Харквентом ровно и невозмутимо и отправился спать.

Ночь пролетела незаметно. Поднявшись чуть свет, Энкрид принялся обшаривать окрестности. Найти следы было нетрудно, но…

«Далеко».

Если стая нацелилась на здешних людей, он ждал, что она затаилась где-то рядом.

Не рядом. Чтобы идти по следу, придётся уйти от деревни изрядно. Ну, значит, так и сделаем. Только душа не лежала.

Энкрид шёл по следу шагом не быстрым и не медленным.

«Псина».

В воздухе густо висели кровяной душок и звериный смрад.

«Как же его называли?»

Когда он впервые спустился в полуземлянку, в нос ударил резкий пряный аромат. Запах был необычный, он спросил — и ему объяснили: ягода, растёт только в этой округе, кинешь в котёл, и весь душок как рукой снимет.

Благодаря ей здесь готовят мясо демонических зверей и монстров. Вкусным его, правда, не назовёшь, потому и едят только с безысходности.

Всё это протараторил смышлёный на вид мальчишка: Брюнхильда таскалась за Энкридом с копьём, а следом подтянулись и другие дети.

«Тот запах я нюхал впервые».

А нынешний ему знаком.

Между кровяным душком и звериным смрадом затесалось что-то ещё, скверное. Смрад, пропитанный человеческим коварством, — от зверья такого не ждёшь.

По-настоящему им ничего не пахло. И всё же ощущалось отчётливо.

Человек, у которого есть голова, вносит в драку тактику. Это если по-хорошему.

А если по-плохому — у него развилось коварство: победить и своих положить поменьше.

Вот такое, вполне человеческое коварство Энкрид и чуял в следах, оставленных стаей.

Энкрид остановился.

Словно затем, чтобы подтвердить догадку, из травы пахнуло звериным, и стая подступила.

Ни рычания. Прижавшись к земле, будто вросши в траву, они смотрели на него багровыми глазами.

«Зашли с подветренной стороны».

Спрятали запах и звук, встав так, как дул ветер, и залегли.

Иначе говоря — наследили нарочно, чтобы его сюда выманить.

Оставили помёт и кровь, развели вонь по своей воле.

Само собой представилось, как твари полосуют когтями сородичей и собственные лапы.

Перед ним стояла стая демонических волков. На глаз — за несколько десятков. То, что они разворачивались полукругом, беря его в кольцо, уже не удивляло.

Засаду и охват он предвидел.

«Значит, дикие псы были только разведкой боем?»

Название приёма, который сейчас исполнило зверьё, Энкрид знал.

«Отвлекающий манёвр».

А значит, знал и то, где ему сейчас положено быть. Он развернулся и побежал назад. Оковы дурного предчувствия вовремя придержали его за ногу — далеко он уйти не успел, обратно доберётся быстро.

Р-р-рав!

Волк в середине подал голос, и стая свернула полукруг в кольцо, стараясь отрезать ему тыл.

Энкрид на бегу пересчитал тех, кто встал у него на пути.

«Девять».

Третий слева держится выше всех; второй справа — ниже всех, вжался в землю, вот-вот прыгнет.

Звука вынимаемого клинка не было: Самчхоль он в ножны и не убирал, так и нёс в руке.

Взяв девять голов за точки, Энкрид провёл в уме линию.

Дальше он наполовину отдался инстинкту. «Воля» заходила внутри ходуном, разгоняя бег.

Самчхоль пошёл влево — и черкнул вправо. Меч зашагал зигзагом.

Вспышка, перекроенная оптимизацией мышления.

«Непрерывная Вспышка». Разум, разогнанный до предела, сам подсказывал, куда тянуть клинок и где резать.

Готовая форма несла в себе бедствие: белый свет, уходящий зигзагом.

«Молния».

ХРЯСЬ-ХРЯСЬ-ХРЯСЬ-ХРЯСЬ!

Девять голов будто раскололись разом. Разница во времени, конечно, была, но различить её не сумел бы никто, кроме рыцаря, да и то высшего разряда.

Это была не рубка, а акробатика: «Линейный взрыв», перенятый у Александры, плюс оптимизация мышления.

Снаружи — простой быстрый росчерк. Приглядишься — акробатика начинается там, где в дело вступает «Воля».

Девять тварей сдохли безропотно, с развороченными черепами. Останавливать Энкрида было больше некому.

Он рванул со всех ног — и увидел змею, способную проглотить ребёнка вроде Брюнхильды в один присест.

ХРЯСЬ!

Обвив здоровенное дерево, змея переломила его и выдохнула долгое ш-ш-ш-ш-ш. Ничего удивительного: в этом звуке жила сила, от которой добыча цепенеет.

— Я задержу!

Околица. Харквент стоял один, выставив копьё. Когда успел — неясно, но с предплечья капала кровь.

Красная — со звериной ни за что не спутаешь; она пятнала землю у него под ногами.

Стоило Энкриду его увидеть, и замысел стал ясен.

«Ловушка».

Он собирался заманить змею.

Диким псам они попались-то лишь потому, что те кинулись без предупреждения; а вообще, говорил Харквент, ямами их можно было перебить всех до одной.

Но змея — другое дело. Такую никакой ямой не возьмёшь.

Ноги Энкрида не дрогнули ни на мгновение. Он шёл с уверенностью, шагнул вперёд и ударил.

Змея, не оглядываясь, махнула бревном, зажатым в кончике хвоста. Пенна текуче пошла сверху вниз и развалила ствол.

Вжих.

Если брать чистую остроту, Пенна выше Самчхоля. Срез вышел гладкий. И звук был такой, будто резали мягкий кусок мяса.

В зазор между двумя половинами бревна Энкрид не вбежал — влетел.

Пенна к тому времени уже была убрана, а рукоять Самчхоля он держал обеими руками.

С того же прыжка меч пошёл вниз и достал змеиную голову.

Вжух. БАХ!

Клинок провёл линию за пределами чьего бы то ни было восприятия. Он миновал голову раньше, чем донёсся звук.

Харквент, стоявший в двух шагах, увидел только это: возник Энкрид, развалилось дерево, мелькнула какая-то линия.

Голова, которой эта линия коснулась, разошлась надвое. Крепкий змеиный череп; изнутри потёк почерневший мозг. Меч шёл так быстро, что не раздалось даже звука разруба, и кровь из среза какое-то время не выступала.

Не просто чисто. За гранью человеческого разряда.

Энкрид поднялся на ступень, которую называют рыцарем, называют бедствием. Само собой, ему был доступен и удар, лежащий за пределом человеческого вида.

Подавляющая сила, которая в схватке рыцарей остаётся невидимой, перед зверьём выступала во всей очевидности.

Топ. Бум.

Энкрид, рубивший в воздухе, первым коснулся земли — и только потом рухнуло тело змеи.

Землю тряхнуло, будто случилось маленькое землетрясение.

Он тут же вскинул голову, вслушался в шум, поймал колебание воздуха.

Змея была только началом.

В деревню ворвались несколько оленей с клыками длиннее волчьих.

А на дереве красным вспыхнули глаза лисицы.

— Проклятье, Харвен!

Кто-то звал Харквента.

Ловушки здесь — вырытые ямы, а суть их — заострённые колья на дне. И копали ямы только перед деревней.

А стая раз за разом лезла с боков.

«Они знают про ловушки».

Дикие псы, тянувшие время. Медведь, оттянувший внимание и уведший его за собой.

«Меня выманивают».

Теперь-то ясно. Эта стая умеет думать. Умна и коварна настолько, что иного человека заткнёт за пояс.

— Эн-ки!

Сквозь шум пробился голос Брюнхильды.

То, что в такую минуту она звала не отца, а его, — инстинкт. Вытащить их отсюда может только пришлый мечник.

Энкрид пошёл. Оттолкнулся от земли, пробежал по стволу, срубил шею оленю, что подставлял клыки.

Там, где прошёл Самчхоль, голова отделилась, взлетела и упала.

Спрыгнув с дерева, он поймал равновесие, метнул раздвижное копьё, ушёл вбок — и следом полетел Ревущий кинжал, невесть когда вытащенный.

ВУ-У-У!

Силу рыцаря смело можно звать чудовищной. Кинжал с этой силой прошил оленью голову насквозь.

БАМ!

Череп лопнул, как спелая тыква.

На ходу Энкрид разглядел белую лисицу о двух хвостах.

Тварь была себе на уме. Посмотрела, как он расправляется с её роднёй, и отодвинулась подальше.

Вблизи стало видно: она сидит на дереве, прямом, как шест, — задери голову, а вершины всё равно не найдёшь. По ветвям лисьи лапы ступали удивительно легко, будто ничего не весили.

Мол, и это всего лишь проба.

Мол, припасено ещё много.

Энкрид отвернулся от лисицы, на миг забравшей его взгляд, и снова заработал ногами.

Стоит перевести дух — и кто-нибудь погибнет. Допустить этого он не мог.

Внутрь деревни прорвалось, считая огромную змею, меньше двух десятков тварей.

«Но не будь меня — кто-то бы уже погиб».

Брюнхильда, отдышавшись в стороне, увидела его, улыбнулась и вскинула копьё.

— Я убила!

Одарённая девочка ухитрилась в общей свалке насадить на копьё одну из демонических лисиц. Древко после этого треснуло едва не пополам.

— Нужно собрать совет, — сказал Харквент, оглядевшись.

Никто не погиб. Но его тревогу это не унимало.