— Придёт тот, кто положит этому конец!

Рыцарь, что окрасит войну и жизнь в цвета сумерек!

Мы назовём его Рыцарем Конца!

Тот, кто поставит точку во всём! Герой, что закончит войну!

До ушей Зораслава донеслась древняя песня, веками передававшаяся в деревне из уст в уста. За окном несколько детей распевали её так истово, словно читали священный гимн.

По континенту эта баллада разошлась под названием «Песнь о Рыцаре Конца Войны» или «Песнь о Рыцаре Конца». Мелодия и слова везде были примерно одинаковыми.

Кто-то звал его Рыцарем Конца Войны, кто-то — Рыцарем Конца. В некоторых краях его величали Рыцарем Сумерек.

Оригинальный текст песни давно забылся. Поэтому в одних деревнях пели про конец войны, в других — про конец, а в третьих — про сумерки.

Но для этих людей это была не просто песня.

«Рыцарь Конца».

Или Рыцарь Конца Войны.

Согласно легенде, однажды придёт человек и спасёт их.

— Вы и правда верите, что он — тот самый Рыцарь Конца?

То, что в песне называли «концом», означало гибель этого мира. А этот мир — и есть Скверна. Иными словами, речь шла о рыцаре, который несёт Скверне погибель.

Конечно, находились и те, кто трактовал песню именно так. Никто не утверждал, что это истина в последней инстанции, но всё же.

Зораслав окинул взглядом собравшихся за длинным столом. Это был зал заседаний в общинном доме. Более десятка человек, свыше двадцати пар глаз сейчас смотрели на него.

Зораслав был реалистом.

Поэтому до сегодняшнего дня он считал так:

«Это просто песня, дарующая надежду».

С прагматичной точки зрения эта песня была лишь инструментом выживания.

Что нужно человеку для жизни?

Еда, одежда, крыша над головой? Даже лишившись чего-то одного, человек всё равно как-то умудряется выживать.

Но если ломается дух — это конец.

«Зачем мне вообще жить? Какой в этом смысл?»

Если человек задастся таким вопросом, никакая еда, одежда или кров уже не будут иметь значения.

Нужна ли причина для жизни? Стоит ли цепляться за неё, даже если для этого придётся стать одержимым? Обязательно ли жить так убого?

Если кто-то спросит об этом, ответ будет только один. «Я хочу жить».

Бывали дни, когда, проглотив ложку пресной похлёбки с безвкусной, сухой репой, ребёнок выдавливал из себя улыбку, делая вид, что это вкусно.

Зораслав до сих пор отчётливо помнил день, когда этот ребёнок появился на свет.

Пусть их жизнь не была ни беззаботной, ни спокойной, ни уютной, даже в этом аду они находили проблески красоты.

Они могли гулять, любуясь сменой времён года, могли разговаривать с теми, кто был рядом, могли любить друг друга.

Ради того, чтобы сохранить всё это, они жаждали жить и цеплялись за существование, пусть даже самое жалкое. А одним из инструментов, помогающих поддерживать эту жизнь, была надежда.

Главное, что нужно человеку для выживания — это надежда.

Поэтому, насколько было известно Зораславу, эта древняя песня была лишь способом вдохнуть надежду в их общину.

Однажды придёт герой, который уничтожит источник их страданий и подарит им лучшую жизнь? И этот герой — Рыцарь Конца?

Да, слова в песне были именно такими, но Зораслав никогда в это не верил. По крайней мере, он сам.

Ради выживания они готовы были всю жизнь пресмыкаться перед Демоническим Богом — такова была их суровая реальность. Зораслав всегда верил в это. Он не прятался за сказками, а смотрел реальности в лицо и принимал её.

— А мне кажется, что это он. Тот самый человек.

Эти слова произнёс его друг — некогда самый заядлый циник и прагматик, который раньше оценивал реальность куда жёстче самого Зораслава. Сейчас в его глазах блестели слёзы.

Взгляды людей, которых все игнорировали, от которых отворачивались и которых давно бросили на произвол судьбы, наполнились светом надежды.

Древняя песня. Человек, не колеблясь разрубивший символ Демонического Бога. Человек, уничтоживший всех монстров и демонических зверей в округе, а затем заслонивший спиной, чтобы защитить.

Человек, шагнувший в Скверну, не требуя ничего взамен.

Теперь и самому Зораславу этот человек казался тем самым Рыцарем Конца.

Рука помощи, искренняя забота, протянутая людям, которые никогда в жизни не знали даже крох надежды. Разве могли они отвергнуть её?

Нет.

Потому что они тоже отчаянно желали лучшей жизни.

И сейчас все жители деревни молились. Молились за человека, шагнувшего в Скверну.

***

Тереза стояла на своей крошечной, узкой сцене. Меч она не обнажила. Сейчас он ей был не нужен.

— Эту дрянь, которая только и умела что махать кулаками, приютили, а она даже благодарности не знает.

И почему именно сейчас ей вспомнились эти слова?

Слова из тех времён, когда она была заложницей архиепископа демонического культа. Времена, когда её мир был окрашен исключительно в чёрные и серые тона.

Именно тогда она встретила Энкрида. И впервые почувствовала, что махать мечом — это не просто необходимость, а нечто по-настоящему захватывающее.

«Я буду сражаться. Буду сражаться снова и снова, чтобы доказать себе, кто я есть».

Так она ответила Энкриду на вопрос, как бы она хотела прожить свою жизнь, если бы родилась заново.

Каждый миг того дня всё ещё ясно стоял у неё перед глазами.

Она помнила всё: запахи, звуки, температуру воздуха.

Она помнила своё прерывистое дыхание и чувство жгучего сожаления о впустую потраченных годах.

Так умерла Тереза-культистка и родилась Скиталица Тереза. Поначалу она пыталась прятаться за маленькой маской, но быстро поняла, что в этом нет никакого смысла.

«Я буду сражаться до конца».

И эти слова не имели ничего общего с кровью гигантов, текущей в её жилах. Это было обещание, данное той себе из прошлого и той себе, которой она станет завтра.

А сражаться — не всегда значит махать кулаками и проливать кровь.

Тереза боролась со своим прошлым. Она приняла нового Бога и впитала учения Священного Писания.

Стоя на щите, превращённом в маленькую сцену, она лишь слегка повернула голову, чтобы оглянуться назад.

Герой, который спас её, пристально смотрел на неё. Встретившись с ним взглядом, она открыла рот.

— А-а-а…

Глубокий, чуть хрипловатый звук, резонирующий в самых недрах её груди, вырвался наружу. Даже в своей первобытной грубости он был невероятно притягателен.

Тереза снова посмотрела вперёд. Глядя на приближающихся гниющих монстров и возвышающуюся вдали воющую стену, она начала петь.

В её голосе появились перепады высот. Звук то тянулся непрерывной нитью, то резко обрывался, и даже её дыхание, казалось, стало частью мелодии.

Она пела.

И вскоре гимн, восхваляющий Бога, взмыл к небесам и эхом прокатился по земле.

***

Пробудить святую силу дано лишь избранным.

Талант трогать сердца людей своим пением — тоже удел немногих.

Иными словами, чтобы владеть святой силой и при этом быть выдающимся певцом, требовались совершенно разные таланты.

И если волей случая человек, одарённый обоими талантами, прикладывал титанические усилия, он обретал способность творить чудеса с помощью песен.

В Ордене Паладинов таких людей называли с глубоким почтением и трепетом — Святые Певчие. Или Холи Кантеры.

Аудин, заметив проблески этого редкого дара у Терезы, бережно направил её на этот путь.

По этой же причине, когда Энкрид отправился в Заун, Руагарне осталась, чтобы помочь ей с тренировками.

Руагарне владела уникальным боевым кличем — «лягушачьим рёвом», который оказывал мощное воздействие на всё окружение.

В каком-то смысле принцип действия был схож с песнопениями Холи Кантеров.

Полукровка-гигантка, воткнув щит в землю и превратив его в сцену, стояла на нём и пела. Её голос, плывущий по волнам мелодии, был прекрасен и чист.

Когда она брала высокие ноты, звук был настолько мощным, что казалось, он способен пробить небесный свод.

А-а-а-а-а-а!

Одно лишь звучание этого голоса приносило невероятное очищение.

— Это… — невольно выдохнул Энкрид, приоткрыв рот. На его глазах в такт пению Терезы в воздухе начала формироваться сияющая преграда.

А-а-а-а… а-а.

Песня без слов, где даже дыхание становилось музыкой, вызывала дрожь благоговения.

Говорят, хороший бард мастерски владеет инструментом, а великий бард ещё и великолепно поёт.

Глубокие тона, широчайший диапазон. Величественно, но в то же время тепло и уютно.

Несмотря на то, что они находились в самом сердце Скверны, Энкрида и весь отряд окутал поток мягкого, умиротворяющего воздуха.

— Да пребудет с нами милость Господня, — тихо прошептал Аудин слова молитвы.

Но это было не просто чувство умиротворения.

Хотя песня не была оглушительной, её мелодия слилась со святой силой, обретя физическую форму. И эта форма стала стеной, преградившей путь надвигающимся гулям.

Стена ослепительно белого света была не такой высокой, как Тереза, стоявшая на щите, но всё же легко доходила взрослому мужчине выше глаз.

Сияющая преграда, развернувшаяся влево и вправо, буквально выталкивала тьму Скверны прочь. Одно это зрелище захватывало дух.

— Сестра призналась, что вдохновилась, увидев то, что сделали вы, брат-командир.

— А… — Энкрид издал короткий возглас, полный понимания и восхищения.

Значит, источником вдохновения послужила та самая Железная Стена, которой он остановил армию Азпена.

Аудин добавил, что тогда Энкрид усилил свой голос «Волей», и это тоже сыграло свою роль.

А ведь Аудин всегда говорил ему не беспокоиться за Терезу.

Но Энкрид даже представить не мог, что увидит нечто подобное.

— Стена не идеальна. Там есть бреши, — заметила Руагарне, её огромные глаза лихорадочно бегали.

Она была права. Один из гулей, извиваясь, попытался протиснуться сквозь щель в сияющей стене.

Его тело зашипело, соприкоснувшись с белым светом, в воздух поднялся едкий дым, но тварь упрямо прорвалась сквозь преграду.

Плюх.

Упав на одно колено, гуль впился изуродованными пальцами в землю и пополз вперёд.

И тут же уткнулся в равнодушного человека с коротким мечом.

Вжих.

Для монстров, состоящих из плоти, костей и мышц, исход всегда один. Заксен, в совершенстве знавший анатомию и углы, под которыми лезвие проникает в тело с максимальной эффективностью, разрубал их без малейших усилий.

Однако реакция разрубленных гулей была далеко не обычной.

Бур-р-р-ль.

Вдоль линии разреза мгновенно вздулся жёлтый гнойник.

Бум!

С глухим хлопком гнойник лопнул. По идее, в этот момент вокруг должно было распылиться облако заразных спор, но святая сила Терезы тут же накрыла эпицентр взрыва, выжигая заразу на корню.

Ноты песни взлетели выше, и сгусток белого света буквально раздавил останки гуля.

Аудин тоже пришёл в движение. Брешей в стене было несколько. Он оттолкнулся от земли, и его силуэт размылся — казалось, он находится в трёх местах одновременно.

Остаточные изображения, рождённые скоростью, совершенно не вязались с его массивным телосложением.

Его кулаки, выбрасываемые с кажущейся лёгкостью, методично разносили головы прорвавшимся гулям. Головы взрывались, гнойники надувались, как свиные пузыри, и снова взрывались.

Но Аудин не нуждался в помощи Терезы.

Петь он не умел, но в искусстве манипуляций со святой силой он превосходил её в разы.

Он просто вытянул руку над разорванным гулем. Вслед за движением его ладони белый свет развернулся, словно плащ, и накрыл останки.

Взрыв гноя не смог пробить этот световой купол.

Дун-н-н.

Из-под купола раздался лишь глухой, задушенный звук.

— До чего же ловко, — восхищённо цокнула языком Руагарне и развернула свой кнут. Её оружие превосходило по длине мечи, а значит, идеально подходило для боя на средней дистанции.

Кроме того, это был артефакт, способный вызывать огонь.

Чумной гуль, с трудом протиснувшийся сквозь стену, тут же получил пылающим хлыстом по голове. Череп разлетелся вдребезги.

Наконечник хлыста был выкован из тёмного золота, а сам хлыст сплетён из кожи демонических зверей.

В руках опытного бойца хлыст бьёт со скоростью молнии, не требуя колоссальной физической силы.

А тут его держал тренированный фрогг.

О том, что скорость прямо пропорциональна силе удара, и говорить не приходилось.

БАЦ! ХЛЫСЬ!

Рассекая воздух, огненный кнут сжигал головы гулей. Для того чтобы просто уследить за его движениями, требовалось зрение рыцаря. Гули, получившие удар хлыстом, пытались взорваться гноем, но огонь лишь пожирал эту скверну, превращая её в пепел.

К бойне присоединился и Рагна. Неспешной, почти ленивой походкой он направился к прорвавшимся тварям.

Двуручник в его руках излучал бледный красноватый свет. Хотя солнце уже садилось, недостатка в освещении на этом поле боя явно не предвиделось.

Рагна взмахивал мечом так, словно косил спелую пшеницу. Короткие, экономные движения лезвия, работа исключительно за счёт кистей рук и плавное перемещение на ногах. Простая, циклично повторяющаяся связка.

Вжик, вжик, вжик.

Под эти монотонные звуки головы гулей, словно колосья, взлетали в воздух и падали на землю.

У обезглавленных Рагной тварей на срезах шеи тоже пытались надуться гнойные пузыри, но они были жалкими и крошечными.

Пш-ш-ш-ик.

Они даже взорваться толком не успевали, оседая с тихим шипением.

«Восход» изгонял всякую скверну. Меч, впитавший в себя силу солнца.

Фамильная реликвия, веками передаваемая в семье Заун. По-другому и быть не могло.

Гулей было так много, что некоторым всё же удавалось прорваться. Хотя, скорее всего, Тереза намеренно пропускала их.

Всю оставшуюся святую силу она сконцентрировала, чтобы сжечь основную массу врагов. Гули с зашитыми ртами сгорали заживо, не издав ни единого звука.

Глядя на горы обугленных трупов, Рем усмехнулся:

— Эй, вы двое, подыграйте-ка мне.

Он обращался к Рофорду и Пелу.

Святая песнь Терезы создала несокрушимую стену, но она не могла прикрыть их сверху.

Кр-р-р-р-а!

А потому сверху оставались ещё огромные птицы, готовые обрушиться вниз.

Но разве это проблема?

Вряд ли.