— Сестра Тереза, нам нужно ненадолго отлучиться, — вполголоса произнёс Аудин, оглядывая лагерь.

Воздух здесь полнился тошнотворным запахом гнили и разложения. Встреча с королём и переговоры со здешними командирами — забота их лидера. У Аудина же нашлось дело куда важнее и неотложнее. Он был священнослужителем, никогда не забывавшим о своём истинном долге.

«Ибо заповедано: не отвращай взора от страждущих и немощных».

Он свято следовал словам своего Господа и наставлениям Отца.

— Да, брат, — смиренно кивнула Тереза.

Она тоже чтила священные заветы. Апостолов Бога Войны частенько клеймили помешанными на резне фанатиками, но в самой своей сути они оставались верными слугами Господа, внимавшими Его воле.

— Брат Энкрид, мы отлучимся на минутку, — окликнул командира Аудин.

Ингис проводил взглядом исполинскую фигуру священника.

Энкрид понимающе кивнул. Обстановка в лагере и впрямь не внушала оптимизма. Вся та давящая скверна, с которой они сталкивались по дороге, словно стекла сюда, скопившись в низине. Дождевые потоки уходили по водоотводным канавам, но принесённое ими предчувствие беды затопило лагерь, превратив его в мутное, стоячее озеро.

Озеро, до краёв наполненное зловещей, пепельной серостью.

— Ступайте, — разрешил Энкрид. Он прекрасно знал природу их святой силы. Да и смрад лазарета долетал даже сюда.

Дунбакел к этому моменту уже вовсю зажимала нос обеими лапами:

— У мефя сейфас нюх отфаиится-а…

Из-за зажатого носа разобрать её невнятное бубнение было задачей не из лёгких.

— Она сказала: «У меня сейчас нюх атрофируется», — бесстрастно перевёл драконид.

— Мы и без твоих подсказок всё поняли, — буркнула Руагарне.

— Вот как, — не смутился Темарес и тут же невозмутимо уточнил: — А этот перевод считается частью платы за нашу с тобой дружбу?

— Нет, не считается.

Ингис, шедший чуть впереди, украдкой оглянулся и усилием воли подавил накатившее раздражение.

«Если нет твёрдости в ногах, как можно надеяться удержать клинок в руках?»

Фундамент фехтования. Основа, вбитая в него с юных лет: только несгибаемый разум рождает безупречный удар. Рассеянные мысли не позволят нанести точный выпад.

Стряхнув наваждение от их дурацких пререканий, Ингис вновь сосредоточился и окинул Безумцев оценивающим взглядом.

«Они другие».

Создавалось парадоксальное ощущение, будто липкая, затягивающая лагерь серость попросту обтекает этот отряд стороной.

Проще говоря…

«У них совершенно иной настрой».

Они вели себя до неприличия беспечно. Даже не зная всех деталей бедствия на Юге, любой рыцарь по одной лишь атмосфере мгновенно оценил бы чудовищную тяжесть положения.

Но Энкрид был абсолютно спокоен. Да и весь его отряд тоже.

— А почему ты свой собственный душок не чуешь? — с лёгкой усмешкой поинтересовался Энкрид у зверолюдки.

— Так зверьё от природы собственной вони не замечает, — авторитетно ввернул опытный охотник Рем. — Потому на охоте охотники и натираются выделениями добычи, чтоб за своего сойти.

— Ты что, предлагаешь мне вымазаться в собственных испражнениях?! — взвилась Дунбакел, убирая лапы от носа. В конце концов, она была рыцарем и умела притуплять свои чувства Волей, просто тонкому обонянию зверолюдки требовалось несколько секунд на перестройку.

— Нет. Я предлагаю расколоть тебе башку топором и вымазаться твоей кровью, — оскалился в ответ Рем.

— Да вы поглядите на него! Чуть что — сразу за топор хватается! — взвизгнула Дунбакел.

— Заткнитесь оба. Разорались тут, — лениво бросил Рагна.

— Слышь, ты, давай-ка ты с ней на пару сдохнешь! — хохотнул Рем, и перепалка пошла по привычному кругу.

— Раз по гулям у нас ничья, добьём спор прямо здесь! — встрял стоявший рядом Пел. — Проигравший остаётся служить в здешнем Ордене Красного Плаща!

Рофорд мгновенно окрысился:

— Служить в этом Ордене — великая честь, деревенщина ты пустоголовая!

— Ну так и оставайся здесь до скончания веков, олух!

— Отлично. Значит, живым отсюда выйдет только один из нас!

Зрачки Ингиса мелко задрожали.

«Служба в Ордене Красного Плаща… для них наказание?!»

Рыцарь с колоссальным трудом проглотил отборное ругательство — за всю жизнь такие слова срывались с его губ считаное число раз.

Чего Ингис не понимал, так это того, что для Энкрида подобная обстановка вовсе не была трагедией. Уверенность командира передавалась всему отряду, и поколебать её было не проще, чем сдвинуть скалу.

Истинная беда в понимании Энкрида выглядела совершенно иначе.

Зловещий воздух? Поникшая духом армия?

Да, кругом царило уныние. Пахло беспросветным, гиблым болотом, где каждый день превращается в безнадёжную рутину. Казалось, из мглы вот-вот высунется исполинская пасть и сомкнётся на шее.

Но у бойцов всё ещё было оружие в руках. И была сила, чтобы огрызаться.

Разве кто-то заставлял их беспомощно смотреть, как на руках умирает дитя, потому что у тебя нет сил спасти его?

Нет.

Разве им не хватало умения прикончить сраного монстра, из-за чего приходилось стоять и смотреть, как гибнут те, кто доверил тебе свои спины?

Тоже нет.

Дни слабости и потерь остались далеко позади, сковав ту броню, в которой Энкрид стоял сейчас.

Пусть связь с Даскфорджем пока несовершенна, но Именной меч висит на поясе, а за спиной стоит отряд отбитых головорезов.

Пока у тебя есть силы и возможность действовать…

Пока теплится воля не опускать руки и делать шаг вперёд…

Никакая хандра не способна сломить твой дух.

— Прекратите! Здесь не место для дуэлей! — попытался урезонить рыцарей Ингис.

Вж-ж-жих!

Чистый, звенящий звук обнажаемой стали разрезал сырой воздух. Дождь мог сколько угодно остужать землю, но кровь Ордена Безумцев всегда кипела как смола.

Слова Ингиса, само собой, все дружно пропустили мимо ушей.

В лагере поднялся нешуточный шум. Поскольку спорящие то и дело орали про «титул Заместителя» и «вырезать тут всех к чертям собачьим», пара проходивших мимо солдат на полном серьёзе решила, что в лагере объявились одержимые злыми духами.

Когда человек попадает под влияние скверны, он частенько несёт несвязную чушь. Например, объявляет себя спасителем этих земель, требует беспрекословного повиновения и тут же пытается перерезать себе глотку собственным мечом.

Такие случаи на фронте, увы, бывали.

— Всё так же шумишь, — раздался спокойный голос.

Они остановились перед аккуратным шатром. Он был далеко не самым большим в лагере, но определённо самым чистым. Из-под натянутого полога, установленного под наклоном для стока дождевой воды, на Энкрида с тёплой улыбкой смотрел его золотоволосый друг.

Длинный шест подпирал козырёк, с которого струйками сбегала вода.

— А если бы мы вели себя тихо, ты бы первый заподозрил неладное, разве нет? — усмехнулся Энкрид, небрежным жестом разнимая сцепившихся соратников.

Кранг искренне рассмеялся:

— Добро пожаловать, Энки.

***

Аудин остановился перед деревянным столбом, на вершине которого красовалась резная чаша — символ Богини Весов.

— Скажи, брат, неужто в этом лагере совсем не осталось священнослужителей? — обратился монах к проходившему мимо солдату, державшему под мышкой помятый шлем.

Тот смерил чужака колючим, ожесточённым взглядом, но тут же сбавил спесь. Каким бы злым ты ни был, при виде исполинских габаритов Аудина и его чудовищных кулаков гонор улетучивался сам собой. Если ты, конечно, не одержим бесами.

— А ты кто такой будешь? — хмуро буркнул рядовой. Он исполнял караульный устав: человек явно свой, раз ходит внутри периметра, но лицо незнакомое.

Аудин не стал указывать на вышитый на плаще узор крепостной стены. Название «Орден Безумцев» этому солдату вряд ли о чём-то сказало бы.

— Мы — смиренные рабы Бога Войны.

— А-а, боевые монахи.

Одного взгляда на Аудина и стоявшую за его плечом Терезу хватало, чтобы в этом не сомневаться.

Солдат решил, что столица прислала штурмовое подкрепление. Правда, в его глазах тут же мелькнуло искреннее недоумение: к чему им сейчас кулачные бойцы? Лагерю позарез нужны были целители.

— Если ты ищешь жрецов, владеющих святой силой, то зря стараешься. Они все до единого слегли в лазарете.

Они стояли прямо подле священного столба.

— И… — солдат замялся, подбирая слова.

Аудин терпеливо ждал.

Тереза молча наблюдала за ним.

В памяти Аудина всплыли времена, когда он принимал исповеди. Люди, совершившие страшный грех; люди, свято верящие, что они согрешили; те, чьё сердце раздавил непосильный груз; те, кто бросил камень в ближнего и теперь дрожал от ужаса…

Скольких же сломленных душ он повидал на своём веку. И этот солдат напомнил ему одного из них — человека, отчаянно прячущего в груди мольбу.

— Протянут они от силы месяц. Больше не выдержат, — с горечью выплюнул солдат, и лицо его болезненно перекосилось.

— Ты хочешь сказать что-то ещё?

— Нет. Ничего. Хотя… — боец сжал челюсти так, что вздулись желваки. — Отошлите их назад в столицу. Умоляю вас. Не должны они умирать здесь. В этой грязи.

Солдат развернулся и побрёл прочь, шаркая сбитыми сапогами и прижимая к боку помятый шлем.

Звали его Рафилд. Рядовой Рафилд. И прямо сейчас перед его мысленным взором стояли лица тех самых умирающих священников.

«Раз уж наша помощь требуется здесь, значит, здесь наше место».

Это было совсем крошечное, никому не известное братство. Всего пятеро владели зачатками святого дара, а остальные пятеро были самыми обычными людьми, не умевшими сотворить даже простейшей молитвы.

Но они без устали промывали раны, перевязывали увечья и выхаживали безнадёжных.

«Твой младший брат тяжело болен? Какая удача, на родине у меня есть знакомый травник. Назови моё имя, и он выдаст тебе сбор бесплатно».

Рафилд оставил дома угасающего от недуга брата. Вся его родня давно сгинула, остался лишь один родной человек. Поэтому Рафилд и завербовался на Южный фронт, отправляя половину скудного армейского жалованья брату.

Он молил лишь об одном: чтобы брат жил.

Пусть хромой, пусть терзаемый приступами боли, но живой.

«Братик, у нас есть что поесть?..» — этот голос до сих пор звучал в его ушах.

Городок, где они выросли, был нищим и убогим. Сплошные трущобы под боком у жестокого лорда. К югу от земель Зальтенбока, у самой кромки леса, откуда вечно лезли твари Скверны.

Мясо и шкуры монстров стоили денег, поэтому город наводнили охотники на тварей. В такой волчьей среде Рафилд и растил брата. Ждать помощи от чужаков там было верхом наивности.

Потому он ожесточился. Заимел глубокую складку меж бровей, разучился верить людям и совершенно не умел молиться.

«Господи…»

Прижав помятый шлем к груди, Рафилд замер в тени армейского шатра и зашептал иссохшими губами:

«Забери меня вместо них».

О, Богиня Весов… Умоляю, положи мою никчёмную жизнь на другую чашу своих весов.

Только не трогай того священника, который спас моего брата. Забери меня.

Тот монах пришёл на фронт, не имея за душой ни крупицы святой силы. Обычный человек. И он из собственного кармана оплатил лекарства для его брата. Был ли этот монах богат? Дырявая засаленная ряса да стоптанные в пыль сапоги говорили сами за себя.

От него пахло нищетой — тем самым запахом, который Рафилд ненавидел с самого детства.

И он навсегда запомнил день, когда монах напоролся на острый камень, пробивший тонкую подошву стоптанного башмака, но лишь кротко улыбнулся сквозь боль.

У него не было никакого знакомого травника. Он просто отдал все свои сбережения, которые годами собирал, скитаясь по гарнизонам и госпиталям.

«Зачем вы это сделали?» — спросил тогда ошарашенный Рафилд.

А монах лишь светло улыбнулся:

«По милости Божьей. Господь печётся о нас. Это благословение, которое Богиня положила на чашу весов ради тебя».

Всё в этом мире — цепь случайностей. Случайная встреча в лагере, случайный разговор о больном брате…

Случайно монах знал нужный сбор, и у него совершенно случайно нашлись гроши, чтобы помочь.

Вот и всё.

«Разве человеку нужен повод, чтобы протянуть руку другому человеку?»

Рафилд тогда почувствовал, как в груди что-то оборвалось и запылало огнём. Он рухнул на колени прямо в грязь и зарыдал, сотрясаясь всем телом.

«Господь управит».

Брат выжил. Болезнь отступила.

И с того самого дня, как спаситель слёг с лихорадкой, Рафилд добровольно вызвался в дальнюю разведку, сутками прочёсывая гиблые пустоши в поисках спасительных трав.

«Ты сдурел, Рафилд?! Осади назад! Тварей вокруг тьма-тьмущая, сунешься дальше — сожрут живьём! В одиночку по лесам шастать — чистое самоубийство!» — кричали ему в спину сослуживцы.

Но сидеть сложа руки он не мог. Вот и сейчас он только-только вернулся из вылазки к границе Скверны, исцарапанный и вымокший до нитки.

Помощи из столицы было мало. Да и толку от этих болотных трав, положа руку на сердце, могло не быть вовсе. Чистое, безнадёжное барахтанье. Но Рафилд не мог позволить себе просто смотреть, как угасает жизнь его благодетеля.

«Сейчас переведу дух… посплю пару часов…»

И снова пойду на поиски.

Он не позволит умереть человеку, подарившему жизнь его семье. Если понадобится — сам ляжет в могилу вместо него.

Дождь Скверны пробуждает в душах людей всё самое чёрное. Он вытаскивает наружу гниль, злобу, превращая мир вокруг в прокопчённый пепел.

Скверна сеяла морок, и прямо внутри частокола рождались скользкие Утопцы.

Но даже в этой беспросветной мгле искра человечности не погасла до конца. Крошечный огонёк, зажжённый безвестными жрецами, всё ещё упрямо тлел во тьме.

***

«Который день подряд?..»

Ливень стекал с небес бесконечной пеленой.

«Надо считать дни. Иначе сойду с ума».

Солдат на посту тёр виски, чувствуя, как голова буквально раскалывается по швам. Неделя. Всего лишь одна неделя бесконечного серого дождя.

«А кажется, будто мы гниём здесь целую вечность».

Ощущение было такое, словно кто-то приставил к затылку долото и методично бьёт по нему кувалдой. Если бы можно было вскрыть черепную коробку ножом и вырезать ноющую опухоль, он бы сделал это не колеблясь.

На головные боли жаловался чуть ли не каждый второй. Других донимали кошмары. И дело было вовсе не в проделках суккубов — такую ментальную атаку рыцари раскусили бы мгновенно.

От непрекращающейся мигрени и дурных снов опускались руки. Всё вокруг казалось бессмысленным и пустым.

Отупевшие от бессилия часовые дремали стоя или тупо пялились в пустоту остекленевшими глазами. И всё же фронт держался.

— Сэр Сайпрес… — шептали губы бойцов в окопах.

Это имя было их нерушимой плотиной. Истёртой, покрытой трещинами, но не сдающей ни пяди.

— Защитите лекарей…

Другие упрямо держались за память о проявленной к ним доброте. И пока жива была благодарность за спасённые жизни — армия продолжала стоять.

***

Если враг жаждет крови — что ж, придётся дать ему бой. Такова доля солдата.

Но прежде чем обнажать сталь… что ждёт невинных людей по ту сторону границы?

Энкрид никогда в жизни не видел Великого Короля Лихенштеттена. Но сейчас ему до скрежета зубовного хотелось встретить этого монарха и от души съездить ему по самодовольной физиономии. Со всей дури.

Пройдут годы, зарубцуются раны минувших битв, и когда придёт время оглянуться назад, Энкрид хотел быть уверен, что не совершит поступков, за которые потом будет мучительно стыдно.

Энкрид слушал негромкую речь Кранга.

Поистине выдающийся человек.

Масштаб его души был столь велик, что привычные рамки трещали по швам. Пытаться измерить его величие человеческими мерками было попросту глупо. Именно поэтому Энкрид признавал его своим королём и близким другом.

Идущие на войну рискуют головой. Убивают сами и гибнут под стрелами. Закон войны суров. Но Кранг отказывался принимать эту жестокую данность как нечто само собой разумеющееся. Он смотрел сквозь дым сражений, заглядывая в завтрашний день.

Он говорил о том, почему эту бойню необходимо закончить как можно быстрее и с наименьшими жертвами для обоих королевств.

«Да. Будет исполнено».

Энкрид был рыцарем. Мечом своего короля.

И он станет тем клинком, который прорубит дорогу к этой цели.

— Вот и всё, что я хотел сказать, — закончил Кранг.

Он отдавал себе отчёт в том, что не был гениальным стратегом. Его задачей было указывать путь и укреплять волю подданных. И с этим король справлялся безупречно.

А снаружи кипела рутина: стоило Утопцам полезть из дождевых луж, как в бой вступали свежие гвардейцы Кранга. В воздухе мелькали копья, сверкали щиты, гремела сталь.

Сэр Сайпрес, говорят, наотрез отказался от отдыха и пошёл рубить нечисть вместе с пехотой — посчитал, что лежать в шатре, пока гибнут солдаты, ниже его достоинства.

Остальные рыцари южного гарнизона спали мёртвым сном: налёты грифонов не давали им сомкнуть глаз целую неделю.

— Рем.

— Слушаю, командир.

— Возьми Дунбакел. Зачистите периметр вокруг лагеря.

По дороге сюда они перебили немало тварей, но здесь Скверна буквально сочилась из земли. Пришло время пустить в ход звериный нюх Дунбакел и колоссальный охотничий опыт Рема.

— Сделаем в лучшем виде, — варвар легко вскочил на ноги.

Если сэру Сайпресу и его людям нужен отдых, этот вопрос следовало закрыть в первую очередь. Сейчас защитники не могли уснуть даже от усталости — вой монстров за частоколом не стихал ни на миг.

Энкрид проводил взглядом уходящего Рема и шагнул было наружу, чтобы осмотреться, как вдруг кто-то окликнул его:

— Энкрид?..

Человек заговорил первым. Впрочем, лицо Энкрида врезалось в память с первого взгляда — черноволосые красавцы с пронзительными синими глазами встречались не так уж часто.

Мужчина нахмурился, вглядываясь сквозь пелену дождя, и потрясённо выдохнул:

— А ведь я до последнего думал, что обознался…

Это был человек из далёкого прошлого.