— О, Господи…

Один из жрецов, исцелённых от смертоносной лихорадки, очнулся и разрыдался. Избавление пришло в тот самый миг, когда надежда уже угасла.

— Не тревожьтесь, брат мой. Отдыхайте, — донёсся спокойный голос.

В центре шатра возвышался Апостол Бога Войны.

— Свершится суд Господень!

Солдаты, ставшие свидетелями чуда и внимавшие святому песнопению, теперь были готовы присягнуть Храму хоть сию секунду. Они вбили в землю новый шест и водрузили на него свежий символ веры — сжатый кулак, олицетворяющий ярость Бога Войны.

А-а-а-а-а…

Священная благодать наполнила реликвию до краёв. Непосвящённому могло показаться, будто всё далось им играючи, но…

«Без молебнов, без жертвоприношений… Прямо на месте?!»

Очнувшийся жрец лишился дара речи. Разве такое возможно? Оказалось — возможно. Всё происходило прямо у него на глазах, и в сознании не было ни капли дурмана, чтобы списать это на сон.

Быть может, это искусный морок, и он просто поддался шёпоту злого духа?

Нет. Достаточно было взглянуть на женщину, чей голос струился из самого сердца святилища. Сложением она не уступала великанам, но пела так, словно небеса даровали ей ангельский голос. Жрец опустился на колени и вновь заплакал.

Энкрид прошёл мимо рыдающего священника и подошёл к Аудину:

— Не слишком ли вы перенапряглись?

Лагерь был огромным. Вокруг шатров стояли сотни бойцов, а общий гарнизон переваливал за тысячу.

Одно дело сказать «тысяча», и совсем другое — разместить эту ораву на раскисшей от дождя земле.

Даже если селить по десять человек в одну палатку, требовалась сотня шатров. И это не считая провианта и арсеналов — склады занимали ещё добрых несколько десятков палаток.

Сюда регулярно наведывались обозы снабжения, для которых тоже требовалось место. Если прервётся снабжение — Южному фронту крышка. Всё это раздувало лагерь до циклопических масштабов.

И Аудин с Терезой вдвоём возвели новую святыню, укрыв своей благодатью весь этот гигантский периметр. Они выжгли скверну из дождевой воды и изменили сам воздух над позициями. Подобный подвиг даром не давался, и Энкрид это прекрасно понимал.

— Вы правы, брат мой, — со смиренной улыбкой кивнул Аудин.

Всё это стало возможным лишь потому, что Тереза без устали пела в самом сердце лагеря.

— Долго мы так не протянем.

Монах произнёс это с лёгкой, добродушной усмешкой.

— И если грянет бой, вы вряд ли сможете выйти на передовую, — подала голос Руагарне. Как человек, отвечавший за тактику и стратегию отряда, она мгновенно подметила образовавшуюся брешь.

— И вы тоже правы, сестра Руа.

Они с Терезой заменили собой угасшие артефакты, влив в землю лагеря собственные резервы. Долго заниматься подобным было нельзя.

— Сколько выдержите? — коротко спросил Энкрид.

Вопрос был лаконичным, но суть ясна: сколько они смогут держать оборону?

— От силы полмесяца, брат мой.

Энкрид развернулся. Он не отдавал такого приказа — Аудин и Тереза взяли эту ношу добровольно.

— Чистая потеря боевой мощи, — вздохнула Руагарне.

И она была права.

— Согласен. Но на душе у него легко. Когда сердца связаны, слова излишни, — перевёл драконид мысли Энкрида.

Пока Синар молча наблюдала за происходящим, Кранг задумчиво обвёл взглядом лагерь. Сколько бы ни бились его гвардейцы, разогнать эту удушливую серость им было не под силу.

— Благодарю вас, — негромко произнёс король.

На его плечах лежал плащ кремового цвета. Вокруг замерли пятеро телохранителей из Королевской Гвардии, но голос монарха звучал достаточно отчётливо, чтобы его услышали все стоявшие поблизости солдаты.

— Вы сделали то, что надлежало сделать мне.

Слова Кранга шли от чистого сердца. Он искренне хотел, чтобы его люди перестали умирать в бессмысленной мясорубке, и жаждал поскорее покончить с этой затянувшейся войной.

Он молил лишь об одном: чтобы ужасы передовой не дотянулись до мирных жителей, встречающих новый день.

Масштаб его души вмещал не только подданных Науриллии, но и людей по ту сторону южной границы. В этом и заключалась суть истинного короля.

— Зачем ты приехал сам? — без лишнего пиетета поинтересовался Энкрид.

Вопрос предназначался Крангу, и командир гвардейцев при этих словах скривился так, словно проглотил лимон.

Энкрид знал этого офицера в лицо. На невозмутимой физиономии командира читалось явное недовольство дерзостью гостя — впрочем, чтобы различить эту тень эмоций, требовался богатый опыт общения с каменными лицами эльфов.

— Я не хочу, чтобы война затягивалась, — едва слышно обронил Кранг.

Голос короля прозвучал на грани шепота, но Энкрид и его соратники разобрали каждое слово: рыцарский слух позволял уловить и не такое, даже когда вокруг истошно вопят во славу Бога Войны.

Затем Кранг повысил голос, обращаясь ко всем:

— Да и в столице все, похоже, были слишком заняты важными делами.

На этот раз слова короля эхом разнеслись по лагерю.

Энкрид и Руагарне переглянулись. Во взгляде фрогг мелькнуло понимание.

— Подробности обсудим позже, — шепнула она.

Энкрид молча кивнул.

И в этот момент тишину разорвал решительный голос:

— Место сэра Аудина на передовой займу я!

Вперёд шагнул Пел. Его голос звенел от клокочущей в груди ярости.

Пел был человеком, максимально далёким от молитв, благодати и божественных чудес. Он вырос среди Пастырей Пустоши, а Пустошь — это земля, забытая богами. Туда не забредают даже паломники. Не зря на континенте гремели имена трёх проклятых регионов: Пустошь, Ледники и Чёрные Горы.

Люди, выросшие там, привыкли выживать без оглядки на небо.

И сейчас Пел воочию узрел, что сотворили Аудин и Тереза. Люди вокруг преображались. В затухающие угли чужих душ подбросили сухих дров. Пел отродясь не мечтал о спасении страждущих.

Даже сейчас в самой глубине его сердца ярко сиял лишь его собственный, эгоистичный меч.

Но…

«Если это в моих силах…»

Разве он не может сделать шаг в правильном направлении?

Учась у Энкрида, неужто он перенял лишь технику фехтования да хладнокровие в бою?

«Что важнее таланта и упорного труда?»

Аудин и Тереза выжгли себя дотла, пустив святую силу на защиту слабых.

Ради того, что стояло неизмеримо выше банальной рубки на мечах.

«Чего способен достичь мой клинок?»

Пел задал этот вопрос самому себе, но ответа пока не нашёл. Никто не обратил внимания на эту секундную заминку, но внутри мечника рухнула очередная внутренняя стена. Именно поэтому он вышел вперёд.

Рофорд мгновенно уловил перемену в извечном сопернике. Его сердце тоже дрогнуло. Он сделал шаг:

— Всё, чего не хватит ему, компенсирую я.

Он дал понять, что не позволит врагам заметить отсутствие Аудина на передовой.

Один лишь вид этих двоих внушал уверенность. А их вечная перепалка неизменно поднимала настроение.

— …Чего мне не хватит?! — вызверился Пел. — Да я и без тебя справлюсь!

Рофорд осадил его с ледяным спокойствием:

— Нет, не хватит. В одиночку ты не вывезешь. Тебе и до половины мощи сэра Аудина как до луны пешком. А ведь с нами не будет ещё и леди Терезы.

Холодный, трезвый расчёт.

— Слышь, ты, чистоплюй, рыдающий по ночам в подушку по своему Красному Плащу! Не лезь не в своё дело!

Пошли в ход личные оскорбления.

— Потому и лезу. Так что заткнись и делай то, что скажут: велят рубить справа — руби справа, велят слева — руби слева. Больше от тебя ничего не требуется, остальное я возьму на себя.

Их ссоры давно стали привычной частью быта. Энкрид просто похлопал обоих по плечам:

— Поберегите силы.

Хороший совет. Растрачивать пыл на пустую ругань было глупо — настоящая бойня с Югом ещё даже не началась.

Если кого и потряс поступок Аудина до глубины души, так это рыцаря Ингиса.

Он стоял неподвижно, не замечая, как мокрые пряди волос облепили лоб, и переводил потрясённый взгляд с Аудина на Терезу, затем на Кранга и на ликующих солдат.

— Если подменять собой реликвии, мы потеряем боевую мощь. Их нужно немедленно остановить! В войне с Югом решающую роль играет горстка элиты — наши рыцари. Жертвы среди рядовых солдат неизбежны! Прикажите им прекратить это безумие!

Холодный разум подсказывал: нужно уметь отсекать лишнее, чтобы сохранить стратегическое преимущество. Разменивать двух сильнейших рыцарей на спокойствие тыла — чистейший бред.

Именно эти слова Ингис обязан был произнести как командир. Это говорил его рассудок. Но с губ сорвалось нечто совершенно иное, поднявшееся из самой глубины сердца:

— …Разве так можно?..

Как описать то, что он чувствовал?

Для него солдаты Южного фронта стали братьями. Семьёй. Он делил с ними хлеб, спал в одной грязи, видел их лица каждый божий день.

На животе Ингиса белел шрам длиной в ладонь. Ту страшную рану ему зашивал простой рядовой пехотинец, сидевший рядом в окопе.

Ингис не мог бросить этих людей. И именно на этой слабости играл Лихенштеттен, методично выкашивая рядовой состав, чтобы выманить рыцарей.

Для южан Орден Красного Плаща был куском мягкого масла. Оставленное на летнем солнце масло быстро тает, а ткни его пальцем — расползётся кашей. Они считали защитников чересчур мягкотелыми.

«Если бы я только мог их спасти…»

Ингис был готов лечь в могилу вместо них. И наперекор всей военной логике два чужих паладина только что закрыли собой его израненных братьев.

Миновала ли угроза? Вовсе нет.

Но под «Железной Маской» Ингиса закипело что-то обжигающе горячее.

— Можно, — раздался спокойный ответ.

Энкрид отозвался на его беззвучный шёпот так легко, словно прочитал мысли. Черноволосый воин с васильковыми глазами, командир Ордена Безумцев, друг короля.

Человек, которого Ингис мельком видел в столице в день окончания гражданской войны.

Энкрид бросил эту фразу и повернул голову. Его взгляд устремился к дальнему краю лагеря.

Оттуда, не торопясь, приближался человек, который десятилетиями держал на своих плечах эту землю.

— Да уж, мне говорили, что ты писаный красавец, но, глянув на того варвара с топором, я грешным делом подумал, что слухи безбожно врут.

Светло-каштановые волосы с обильной сединой, самое обычное, непримечательное лицо.

Представься этот мужчина купцом, только что выбравшимся из трактира с телегой фруктов, — никто бы и глазом не моргнул.

Никакого пафоса. Никакого ореола величия. И всё же этот невысокий человек был Первым Клинком, державшим на себе всё королевство Науриллия.

Дивизия, в которой когда-то начинал свой путь Энкрид, носила имя этого рыцаря.

— Ты ведь Энкрид? — мужчина подошёл ближе и смерил его прямым взглядом.

Рядом оскалился Рем. Его улыбка сочилась неприкрытой жаждой крови. Дунбакел всё так же стояла настороже, ощетинившись клыками.

— Сэр Сайпрес, — негромко произнёс Энкрид.

Кранг издали поприветствовал рыцаря лёгким кивком.

Их взгляды скрестились. Когда Энкрид ещё бродяжничал по большакам в лохмотьях наёмника, этот человек уже был живой легендой. Энкрид годами мечтал об этой встрече. Мечтал спросить, научиться, перенять хоть крупицу опыта.

«Встретишь его — спроси, есть ли у тебя талант», — язвили когда-то сослуживцы в тавернах, насмехаясь над его наивной мечтой стать рыцарем и встретиться с тем, кто стоял на самой вершине.

— Пришёл воевать? — спросил сэр Сайпрес.

— Пришёл помочь, — твёрдо ответил Энкрид.

Они стояли друг напротив друга посреди раскисшей грязи. Никто не смел прервать их разговор, но толпа вокруг росла.

Рыцари Красного Плаща, бойцы Ордена Безумцев и обычные пехотинцы, ещё секунду назад рвавшиеся в бой, разом затаили дыхание. Хоть посреди лагеря и не было возвышения, казалось, будто взгляды сотен людей прикованы к невидимому помосту.

— Думаешь, пойдёшь до конца и победишь? — внезапно спросил Сайпрес.

О чём он? О грядущей войне с Югом или о чём-то неизмеримо большем?

Смысл вопроса оставался туманным.

— Не знаю, — честно ответил Энкрид.

— А если пройдёшь этот путь до конца, но потерпишь неудачу? Если там, на самом краю, не останется вообще ничего — что тогда?

— Дойду — узнаю.

— Не страшно? Не тревожно?

Энкрид вдруг вспомнил бесконечные разговоры в лодке с Лодочником. Те самые речи — уговоры сдаться, сложить оружие и повернуть назад.

Вопрос Сайпреса был слеплен из того же теста. Ответить оказалось легко. Энкрид вслух произнёс слова, которые повторял себе тысячу раз. Слова, ставшие стержнем всей его жизни:

— А что останется, если я отступлю лишь потому, что мне страшно, тяжело или тревожно? Ничего. Поэтому я просто делаю то, что должен. Я иду вперёд за тем, во что верю, чтобы взять то, чего желаю. А если ноги откажут — буду ползти.

Ответ звучал просто, но в нём звенела такая несокрушимая Воля, что воздух вокруг словно озарился невидимым светом.

И в этот миг мерный стук капель прекратился.

Тяжёлые свинцовые тучи дрогнули, разошлись, и сквозь прореху в небе упал косой луч солнца.

Тёплый, лимонно-золотой свет смешался с ослепительным сиянием святой силы Аудина и Терезы. Благодатное тепло разлилось по лагерю. Луч скользнул по золотистым волосам Темареса, коснулся сурового лица Рема, на миг озарил едва заметную улыбку Синар и согрел замерших вокруг солдат.

Никто не проронил ни звука. Воцарилась благоговейная тишина, в которой растворились даже последние отголоски дождя.

И под этим золотым лучом сэр Сайпрес медленно протянул руку:

— Добро пожаловать.

Энкрид крепко сжал протянутую ладонь.

Он ждал этого дня слишком долго. Когда-то, в прошлой жизни, это было его самой сокровенной, несбыточной мечтой.

«Стоять с сэром Сайпресом плечом к плечу, прикрывая ему спину».

И-и-и-го-го!

В прояснившемся небе раздалось звонкое ржание. Над лагерем, рассекая воздух, парил огромный конь с распахнутыми крыльями.

Солдаты в панике схватились за копья:

— Грифон?!

— Да нет же, это лошадь!

— Лошадь с крыльями?! Да вы шутите?!

— Тащите арбалеты!

Пока Ингис торопливо осаживал перепуганных часовых, Энкрид спокойно пояснил:

— Это друг.

Сайпрес с интересом задрал голову:

— Ты дружишь с крылатыми конями?

— Да как-то само получилось.

— Впрочем, неудивительно.

Поглядев на девушку-зверолюда и варвара с топором, старый рыцарь понял, что удивляться здесь действительно нечему.

— Это наши соратники! Оказать им должное уважение! — зычно скомандовал Сайпрес.

Рыцарь, который минуту назад готов был снести голову Рему, мгновенно вытянулся в струнку и склонил голову:

— Прошу простить мою дерзость. Младший рыцарь Фердинанд.

Спесь слетела с него за долю секунды. Рем недоверчиво прищурился, но враждебности во взгляде офицера больше не было.

И в эту секунду тишину разрушил унылый голос Рагны:

— Мы теперь наконец-то поедим нормальной горячей еды? Надеюсь, у вас тут найдётся толковый полевой повар.

Рем тут же осклабился:

— Меня зовут Рем, а вон то недоразумение — бездонный желудок с топографическим кретинизмом.

Балаган разгорелся с новой силой. Рыцари Красного Плаща по одному лишь слову Сайпреса мгновенно подобрались и умерили пыл.

А Орден Безумцев…

— Тихо. Драться будете потом, — лениво осадил их Энкрид.

Рем поковырял пальцем в ухе и кивнул на святилище:

— А эти двое у нас что, в живые тотемы заделались?

— Не тотемы, а священные реликвии, брат мой, — мягко отозвался подошедший Аудин. — И если уши вам без надобности, я могу лично избавить вас от этого бремени.

Так Аудин и Рем обменялись короткими приветствиями.

— Это варвар с Запада, у которого кроме языка ничего за душой нет. Не обращай внимания, сам изведёшься, — вставил свои пять медяков Рагна.

Руагарне демонстративно проигнорировала перепалку:

— Дождь наконец-то прекратился… Кто отвечал за фортификацию этого лагеря? Когда начнётся военный совет?

Разнимать этих придурков всё равно бесполезно — найдут повод сцепиться на пустом месте.

— Этот мужчина — мой жених! — внезапно объявила на весь плац Синар, совершенно не по-эльфийски повысив голос.

А Темарес невозмутимо зачитал мысли опешивших часовых:

— Ступор, паника, недоумение. Солдаты думают: «Что это за психи? Уж не монстры ли приняли человеческий облик?»

Сайпрес запрокинул голову и от души, раскатисто расхохотался. Никакой растерянности. Душа этого старика была достаточно велика, чтобы без труда вместить в себя даже такое безумие.