И после смерти отца мать продолжала жить в одиночестве, успешно ведя дела. Пользуясь фундаментом, который заложил отец, она законно довела до конца даже сделки по купле-продаже титулов.

​Хотя ей и приходилось выставлять дядю на передний план как официальное лицо, именно благодаря усилиям матери имя «Боннелл» наконец появилось в родословных книгах знати. Отец всегда мечтал о том, что в этом стремительно меняющемся мире семья Боннелл тоже сможет измениться — и это стало его заветным желанием.

​Люди могли думать, что брат с сестрой росли брошенными на произвол судьбы; порой манеры матери казались слишком холодными и отстраненными, но Аннет ни на секунду не сомневалась: она выросла в любви.

​Любовь, которую отец дарил матери и всей семье; любовь, которой мать платила отцу в ответ; любовь дяди, теток по отцу и по матери, любовь братьев... Семья Боннелл была наполнена любовью, пусть и в несколько иной форме, чем привыкли думать окружающие. Именно о такой семье она всегда мечтала.

​Поэтому Аннет отбросила амбициозную мечту о «браке с равным из среды образованной буржуазии» и выбрала Жерве. Она хотела лишь одного: чтобы он был человеком, чья искренность и верность никогда не изменятся.

​Объективно говоря, Жерве был не из тех, кто умеет хитрить или просчитывать шаги, поэтому она и помыслить не могла о подвохе

...Однако, если вдуматься, все ухаживания Жерве до сих пор не были результатом каких-то взвешенных решений или преданности. Это была лишь бесконечная череда его принципа «сначала сделай, потом разберемся»...

​— Это я оказалась в ловушке?

​Несмотря на уговоры дяди, она упрямо стояла на своем, считая себя правой. Даже на недовольство матери, насмешки Бенедикта и беспокойство Маэвы, она затыкала уши и твердила: «Ничего не слышу». И вот итог — нож в спину.

​Это было событие из тех, что достойны висеть на рекламном баннере где-нибудь в людном месте:

«[Поздравляем] Аннет Боннелл одурачена! [Ура]»

​Стоило ей принять этот факт, как всё остальное начало вставать на свои места.

​Время совпало просто идеально. Жерве начал вести себя подозрительно и отдаляться от Аннет как раз после того, как начал общаться с Летицией.

«Нет, погоди-ка... А может, они встречались еще до этого? Да нет, вряд ли. Глядя на то, как нелепо и глупо Жерве попался, это не похоже на связь, которую долго и тщательно скрывали...» — впрочем, всё это уже не имело значения.

​И всё это произошло прямо на глазах у этого мужчины.

Лайонель, изящно сидевший с бокалом вина, заметил её разгневанный и одарил её в ответ удивительно ласковой улыбкой.

​— Я допью это и пойду. Сегодня... вино кажется на редкость сладким.

​Ах, если бы Жерве с самого начала был таким откровенным мерзавцем, насколько проще бы всё было! Тогда она бы и не подумала обручаться с этим идиотом... Да, сегодняшний инцидент был уже не вопросом репутации, а вопросом её гордости.

​Аннет обладала амбициями, далеко выходящими за рамки средних запросов женщин Белоффа. Прозвище «эгоистичная Аннет», которое дали ей друзья, сидело на ней как влитое.

Унаследованная от матери целеустремленность была её ориентиром, а в придачу к ней шла такая наглость, что Аннет могла спокойно сказать: «Ну и что с того?» даже на упоминание собственных недостатков.

В обычных обстоятельствах такой мужчина, как Жерве, даже не попал бы в её поле зрения. Возможно, дело было в скрытой жажде обладать тем, чего у неё не было.

​Вердикт был таков: чрезмерная самоуверенность привела к ошибке в выборе.

​За дверью роилась толпа людей, собравшихся отпраздновать помолвку. Почти половина из них жаждала увидеть дебют рода Боннелл. Сегодняшний день, по сути, стал началом восхождения семьи Боннелл, перебравшейся в Леонору ради великой цели, и тянуть время дальше было невозможно.

​Лайонель, до этого с любопытством наблюдавший за профилем Аннет, чье лицо становилось всё более суровым, слегка взболтнул вино, отпил и поставил наполовину пустой бокал на стол.

​— Что ж, теперь мне…

​Прежде чем он успел произнести дежурное «пора возвращаться», его прервал голос Аннет — непривычно сухой и твердый.

​— Мы видели одно и то же.

— ...

— И нам это не показалось.

— Если тебе нужно утешение, мне не трудно его дать, — ответил Лайонель с легкой усмешкой в голосе. — Но даже если дело примет серьезный оборот, я не стану делать заявлений в твою пользу. Я просто сделаю вид, что ничего не видел.

​Брак в эту эпоху — по крайней мере, для людей их положения — был лишь пустой оболочкой, если заглянуть внутрь. Обычный контракт. Обязательство между семьями или иная форма взаимных гарантий. Для Аннет Боннелл подобные вещи не были в новинку.

​— Я от тебя ничего и не ждала.

​Аннет, чья грудь тяжело вздымалась от прерывистого дыхания, подошла к Лайонелю. Она повернулась к нему спиной и, собрав волосы обеими руками, открыла шею.

​— Развязывай.

​Лайонель замер, его лицо стало серьезным, но Аннет, игнорируя его замешательство, поторопила:

​— Ты что, впервые развязываешь завязки на женском платье? Просто распусти бант и потяни...

​— Дело не в том, что я не умею, а в том, что я этого не делаю.

​— Вы думаете, я не напишу ваше имя в предсмертной записке, когда буду задыхаться?​—

​— Разве подобающее поведение для благовоспитанной леди — не позвать прислугу?

​— Неужели я должна объяснять даже слугам в этом доме, почему я веду себя так?

​Лайонель некоторое время молча наблюдал за мертвенно-бледным лицом Аннет и её прерывистым, неритмичным дыханием, после чего нехотя коснулся её тонкой талии.

Как только завязки платья ослабли, Аннет, нисколько не смущаясь, сбросила его. Под ним оказался корсет.

​Лайонель механически расшнуровал и его, пока Аннет не осталась в одной сорочке.

Отпихнув ногой жесткий корсет и брошенное, словно змеиная кожа, платье, Аннет тут же перешла к следующему шагу.

Она принялась рыться в шкафах. Позабыв о стыде, она металась из стороны в сторону, обшарила одну комнату, затем соседнюю, и следом — ту, что была за ней.

​Лайонель последовал за ней в коридор и молча наблюдал, прикидывая вероятность того, что Аннет Боннелл окончательно «лишилась рассудка». Сколько прошло времени? Наконец, в четвертой гостевой спальне Аннет достала из старого шкафа платье. Это было простое черное платье, сшитое как удобная домашняя одежда.

​— Ты собираешься надеть это? — спросил Лайонель, до этого хранивший молчание.

​В этом наряде она точно будет выглядеть не как главная героиня сегодняшнего вечера, а скорее как служанка этого особняка или случайная гостья, заглянувшая на минуту. Аннет проигнорировала вопрос Лайонеля и накинула платье поверх сорочки. Оно было ей слегка великовато, но не критично.

​«Она точно не в себе».

​Лайонелю было всё равно, сошла Анетт Бонель с ума или нет​...лично он считал, что наблюдать за тем, как эта женщина сходит с ума, будет куда занятнее, но ему всё же было любопытно, в какую именно сторону её «понесет».

​Аннет, собственноручно и со всей решимостью завязав на себе даже ленты, напоследок огляделась в поисках обуви. «Туфли, туфли, туфли... А туфель-то нет», — пробормотала она под нос. «Ну и ладно. Не нужны», — бросила она самой себе и зашагала в сторону зала. Её походка была излишне спокойной, что, напротив, придавало ей какой-то трагической решимости.

​То, что произошло в зале после этого, Лайонель мог с уверенностью назвать безумием, подобного которому он не видел за всю свою жизнь.

​Среди гостей в ярких или изысканно-дорогих нарядах, так или иначе приковывающих взгляд, Аннет в своем простом черном платье выделялась без труда. Пусть из-за отсутствия каблуков она казалась заметно ниже ростом, Лайонелю не составило труда проследить за каждым её движением.

​Подойдя к колонне в восточной части зала, Лайонель молча скрестил руки на груди и принялся наблюдать за тем, что затеяла Аннет.

​Она легким шагом пробиралась сквозь толпу, направляясь вглубь помещения. Носки её босых ног были обращены прямо к подиуму, где стоял организатор. Слева от помоста уже приготовили огромный трехъярусный торт для церемонии разрезания, а стоящий подле него мужчина средних лет по имени Альберт Грандис как раз объявлял программу второй части торжества:

​— Мы немного задержались, но наша невеста, госпожа Аннет Боннелл, сейчас поправляет свой наряд, так что просим отнестись с пониманием. Что касается второй части вечера: нас ждет церемония разрезания торта, после чего последует долгожданное объявление о помолвке...

​Справа от подиума стояли маркиз Элдерфрод с супругой, а чуть ниже виднелись мрачное лицо Жерве и ничего не подозревающий Бенедикт Боннелл, который в этот момент вовсю зевал.

​«И это он называет ролью свидетеля жениха.. Как иронично.»