Под ярко сияющими люстрами друг напротив друга встали два фехтовальщика. Опираясь на длинные клинки, они будто подражали великим людям прошлого, которые, рискуя жизнью, отстаивали собственные убеждения.

Лёгкие гамбезоны* — коричневые куртки, набитые смятой шерстью или льняной тканью для уменьшения веса, — придавали им вид почти как у доспехов.

*Гамбенезон или стёганка — доспешная одежда из множества слоёв ткани.

Даже маска, скрывающая лицо, казалась не зловещей, а решительной, как строгий шлем — такой, который никто не стремится сорвать.

В холодном, почти ледяном воздухе, когда затаиваешь дыхание и наблюдаешь за происходящим, постепенно исчезают и головная боль, и раздражение. Это совсем не то же самое, что погружаться в работу, касаясь мёртвого дерева.

Фиии!

Стоило сегодняшнему судье, философу Чарльзу Луису, подать сигнал свистком, как оба фехтовальщика мгновенно пришли в движение. Они стремительно сходились, атакуя, и тут же отступали, уходя от ударов.

Зрители затаили дыхание.

Отец, Анатоль Йоркшир, говорил, что в фехтовании заключена самая суть жизни.

Наблюдение и сосредоточенность. Контратака и преследование. Отступление и восстановление. И на поле боя, и во дворце, и в парламенте — везде одно и то же. Куда направлен кончик клинка? С какой скоростью идет атака? Как наносится укол? Кто дрогнет первым? В этом заключались общие условия для победы как в жизни, так и в фехтовании

Снова раздался свисток — и поединок завершился.

— Бой окончен. Рыцарь Корибо — победа!

Хлоп, хлоп, хлоп.

Первым зааплодировал отец, поднявшись со своего места.

Как и в театре, аплодисменты на арене обладали удивительной заразительностью — они мгновенно разрастались, словно пламя. Люди один за другим начинали хлопать, и вскоре звук становился оглушительным.

Лица зрителей светились воодушевлением, а представители дома Робино — организаторы сегодняшнего турнира — с довольными улыбками переглядывались.

Сэр Томас Блейз, которому предстояло стать следующим соперником Корибо, выглядел заметно напряжённым.

Когда аплодисменты постепенно стихли, вышел ведущий и начал объявление: когда Корибо получил рыцарский титул, какова его история, и прочие подробности.

В тот день не было ничего особенно примечательного.

По крайней мере — до определённого момента.

---

Послеобеденное солнце мягко проникало в комнату сквозь стеклянные окна. Стены, покрытые шёлковыми обоями с лёгким блеском, и оконные рамы с серебряной отделкой создавали аккуратное и изысканное впечатление.

Гостевая комната особняка Конпертета была местом, куда Лайонель заглядывал от силы пару раз в год, но каждый раз замечал, что обстановка слегка меняется — в ней чувствовалась чья-то заботливая рука.

— Собрали всякий сброд — ни дать ни взять обезьянье шоу. В такое время, в такой ситуации…

Анатоль усмехнулся, резко ослабляя туго затянутый галстук.

На нём была белая льняная рубашка и чёрный бархатный фрак с длинными фалдами* обладал стройной для своего возраста фигурой.

*Фалды - две узкие и длинные полы (или «хвоста»), которые свисают сзади на спине пиджака.

Чёткая линия подбородка и густые, аккуратные брови подчёркивали его мужественность, а прямой нос и всегда мягко сомкнутые губы придавали облику благородство. На публике он всегда держал себя с окружающими ласково и приветливо, одаривая каждого своего поклонника радостным рукопожатием.

Однако по своей сути он был таким же высокомерным, как накрахмаленный воротник его рубашки.

— Ты такой же, как они.

— ......

— Не вижу никакой разницы между этим сбродом и моей кровью.

— Простит...

Не успев договорить, Лайонель увидел, как у его ног с треском разбивается фарфоровая ваза.

Слуга, напуганный вспышкой гнева хозяина, беспомощно склонил голову. Этот человек отличался тяжёлым характером — вспыльчивым и властным, и никто не знал, в какой момент грянет очередной удар.

Лайонель посмотрел на осколки у своих ног и тихо сказал слуге:

— Уходи.

Не столько из жалости, сколько из упрямого нежелания показывать подобные сцены посторонним.

Когда слуга поспешно удалился, Лайонель спокойно продолжил:

—Я понимаю, что вы разочарованы во мне, но, если будете так злиться, только навредите себе. От гнева ведь ничего не изменится.

— Лайонель.

Сожалею, но я тоже приложил усилия. Когда я в прошлый раз был на приёме у маркиза, он явно был настроен дружелюбно — вы ведь сами это знаете.

Он не хотел, чтобы это звучало как оправдание, но понимал, что именно так это и прозвучит, и это раздражало.

Анатоль, широко открыв глаза, прорычал на Лайонеля:

— Каждое дело должно быть доведено до конца.

— ......

— Ты слышал это не раз. Но, похоже, так и не усвоил… Злость берёт… Это что же, моё воспитание оказалось недостаточным?

Анатоль даже подобные слова — будто бы признающие собственные ошибки — умел обращать в упрёк собеседнику. Лайонель нередко ловил себя на неприятной мысли, что сам унаследовал эту черту отца.

— Нет. Это полностью моя вина. Я должен был заранее понять, что одних ваших указаний будет недостаточно, но не сделал этого. То, что всё пошло не так, — тоже на мне. Я выясню, почему маркиз Гринд изменил свою позицию.

Среди приглашённых на сегодняшний фехтовальный турнир дома Робино большинство составляли члены общества Вояжёр.

Сообщество с долгой историей — здесь собрались и члены Партии Льва, и её почётные сторонники, и представители Партии Утконоса, в которых всё ещё сохранялись консервативные взгляды, а также влиятельные люди, состоящие в тесных отношениях с домом Робино.

В подобной обстановке неудивительно, что маркиз Гринд тоже присутствовал. В последнее время он вел себя неоднозначно, отклоняясь от политического курса Партии льва, поэтому за ним внимательно наблюдали.

Он был одним из ключевых людей в голосовании в верхней палате, однако в последнее время демонстрировал желание держаться на расстоянии от Йоркширов. Поэтому некоторое время семья Йоркшир уделяла внимание его дочери.

Точнее — Лайонель сблизился с Ниной Гринд.

Это было несложно. Лайонель был человеком, который легко вызывал симпатию, а Нина Гринд была человеком, который слишком легко доверял людям.

Так, по приглашению Нины, он несколько раз проводил время с маркизом Гринд и вёл с ним вполне конструктивные беседы.

Это был месяц, потраченный на то, чтобы отбросить все политические разногласия, высказать накопившиеся чувства и опасения, а также укрепить позитивное отношение друг к другу. Лайонель чувствовал, что всё прошло довольно успешно, и поэтому полагал, что проблем не возникнет.

По крайней мере, так казалось — до того момента, как он увидел, с кем именно сидел маркиз сегодня.

На протяжении всего поединка взгляд Анатоля был почти одержимо прикован к одному человеку.

Альфред Попелен.

Человек, который сидел рядом с маркизом Гринд и громко смеялся, словно они были друзьями уже тысячу лет, поддерживал Партию Утконоса.

Для столь осторожного человека, как маркиз Гринд, вести себя с ним столь непринуждённо на публике было немыслимо. Это означало лишь одно — его позиция по‑прежнему против линии партии Льва. А ведь на следующей неделе в верхней палате предстояло голосование по поправкам к морскому закону, и голос был критически важен — но теперь и он оказался под вопросом.

Неудивительно, что вспыльчивый, как огонь, отец, который легко разгорается и так же легко гаснет, не смог сдержать гнева.

— Жалкое оправдание!

Однако на этот раз его пыл остудил вовсе не Лайонель, а Паскаль.

​Паскаль вошел неспешной походкой, насладившись финалом фехтовального турнира, но, увидев, что Анатоль пребывает в крайне скверном расположении духа, произнес:

— Ах да, кстати. Я слышал, что маркиз Гринд всё-таки собирается голосовать против поправок к морскому закону. Говорят, здесь не обошлось без Квентина Аспалты.

Он произнес это непринужденным тоном, широко распахнув глаза, словно пытаясь прочитать атмосферу, но Лайонель знал: Паскаль наверняка поджидал у дверей, выжидая идеального момента. Таким уж он был человеком.

​— Подробнее.

На ледяной тон Анатоля Паскаль ответил еще более почтительным голосом:

​— Как я и сказал. Немного ранее я встречался с сэром Турезом и услышал от него... О, кстати, сэр Турез — это...

​— Близкий друг Альфреда Попелена. И что?

​— Совершенно верно. Сэр Турез сказал, пусть и неофициально, что Альфред Попелен сейчас работает на сэра Квентина Аспалта. Говорят, они недавно взялись за какое-то крупное дело.

Квентин Аспалта — владелец нескольких цементных заводов, один из капиталистов, сколотивших огромное состояние.

Анатоль резко переспросил:

— Он ведь несколько дней назад встречался с Его Величеством и министром внутренних дел, не так ли?

—Да. Он из тех, кто готов на всё, если это не противоречит официальной линии Партии Утконоса. У него довольно чёткие убеждения. В этом он отличается от таких людей, как Женетра, Шалиме или Боннелл.

Паскаль говорил спокойно, но уверенно.

— Сэр Аспалта ещё с позапрошлого года пытается расширить свои цементные заводы. Однако из-за ограничений по масштабу и земле, прописанных в законе об учреждении фабрик, он и хочет внести изменения в законодательство.

— Но провалился.

— Да, тогда — да. Но сейчас, судя по всему, появились два новых обстоятельства, и он решил, что стоит попробовать снова.