Как можно было заметить по возобновлению работы базара, столица Экбатана после оккупации лузитанской армией начала обретать некое подобие порядка, однако кровь всё ещё не просохла.

Рабы (гуламы), устроившие в городе мятеж и посеявшие хаос в поддержку вторжения лузитанской армии, естественно, рассчитывали получить за это награду, но лузитанцы с лёгкостью от них отвернулись.

— Все эти богатства до последней монеты принадлежат Его Величеству королю Лузитании Иннокентию VII. С какой стати они должны попасть в руки такого отребья, как вы?

Рабы, которые некоторое время назад вламывались в особняки аристократов (вазурганов) и богачей, упиваясь сладким чувством мести, были изгнаны лузитанской армией обратно в жалкие невольничьи бараки, где их держали до этого, и закованы в цепи. На их протесты сыпались лишь удары плетей и гневные крики.

— Идиоты. С какой стати мы, славные апостолы бога Иалдабаота, должны делить успех с вами — жалкими неверными, да к тому же рабами? Не смейте забываться.」

Но ведь уговор был другим: разве вы не обещали освободить рабов после взятия столицы Парса?

— Нет никакой нужды сдерживать обещания, данные неверным. Разве вы заключаете договоры со свиньями или коровами?

Так гуламы лишились не только прошлого, но и будущего.

В одном лишь аспекте — в том, что она не обходила стороной богачей, — эта буря, пришедшая с северо-западного края континента из Лузитании в Парс, была абсолютно справедливой. Те, кому было что терять, потеряли больше всех. Аристократы, жрецы, землевладельцы и богатые купцы были безжалостно ограблены, лишившись всего того, что они сами когда-то изымали и накапливали с помощью беспощадных законов и власти. Для них ночь только начиналась.

— Убивайте, убивайте, убивайте злобных неверных!

Тем, кто, словно пересохший песок, жаждал крови и безумно кричал об этом, был архиепископ Жан Боден. Его исступление с каждым днём становилось всё глубже и яростнее.

— Слава божья сияет ярче от крови неверных. Не проявляйте к ним милосердия! Если один неверный останется в живых и съест пищу, это значит, что истинно верующий последователь Иалдабаота лишится одной порции еды!

Но, разумеется, далеко не все триста тысяч солдат лузитанской армии разделяли страсть архиепископа Бодена к «искоренению неверных». Полководцы и чиновники, участвующие в управлении государством, понимали, что их цели сменились с завоевания и разрушения на управление и восстановление. К этому же призывал и брат короля, Гискар. И среди простых солдат находились те, кого тошнило от трупного запаха пролитой крови, а также те, кто за взятки просил пощадить жизни парсийцев.

— Этот человек говорит, что и он сам, и его семья сменят веру. В таком случае, я думаю, было бы правильно сохранить им жизнь и позволить служить богу.

На подобные предложения,

— Это ложное обращение!

подпрыгнув, вопил Боден.

— Нельзя доверять тем, кто просит о смене веры без пыток!

Будучи таким человеком, Боден и на парсийскую королеву Тахминэ смотрел всё так же узколобо.

— Она — жена парсийского короля Андрагораса и, естественно, проклятая неверная, не получившая благодати бога Иалдабаота. Почему вы до сих пор не предали её огню?

Он настолько наседал на короля, что Иннокентию VII с трудом удавалось уклоняться от его нападок, меняя тему, и о женитьбе на Тахминэ не могло быть и речи.

— Дело не только в гневе божьем, но прежде вам нужно переубедить епископа Бодена, брат мой.

Младший брат короля Гискар говорил правильные вещи, но в ответ на умоляющий взгляд венценосного брата он притворялся, что ничего не замечает, и сам не пытался переубедить Бодена. Изначально Гискара раздражала слабохарактерность брата, который при любых трудностях сразу же пытался переложить их решение на него. В конце концов, это ведь его собственная женитьба. Разве он не должен сам преодолевать свои трудности?

Разумеется, Гискар думал так не ради брата. Он с нетерпением ждал того дня — и он должен был настать очень скоро, — когда ненависть брата к Бодену превзойдёт его религиозность.

Один из просторных внутренних дворов королевского дворца был вымощен декоративной плиткой, повсюду были расставлены фонтаны в виде львов, апельсиновые деревья и беседки из белого гранита. Некогда это место было залито кровью парсийских аристократов и дворцовых рабов, но сейчас следы крови были кое-как убраны, и, хотя былого великолепия уже не было, уродливое зрелище исчезло. Неотёсанным рыцарям и солдатам было строго запрещено туда заходить.

Всё это было результатом строгого приказа — отданного так, чтобы архиепископ Боден ничего не узнал — короля Лузитании Иннокентия VII. Причиной тому было то, что в части дворца, выходящей в этот двор, находилась под домашним арестом одна женщина. И хотя формально это был арест, это была женщина-иноверка, которой позволялась такая роскошь, о которой не могли и мечтать даже дамы из знатных лузитанских родов — а именно парсийская королева Тахминэ.

Иннокентий VII обязательно раз в день посещал этот уголок дворца, выходящий во двор, и просил Тахминэ о встрече. Тахминэ, не снимая с лица чёрной вуали, не произносила ни слова, и король Лузитании, который вроде бы являлся завоевателем, неся всякий вздор вроде «не нуждаетесь ли вы в чём-нибудь», вскоре поспешно уходил, словно опасаясь чужих глаз, а точнее — глаз Бодена. Но в один из дней начала декабря Иннокентий VII слегка выпятил грудь, словно ожидая похвалы.

— С наступлением нового года я буду именоваться не королём, а императором.

Иннокентий, король трёх стран — бывшей Лузитании, Марьяма и Парса — и император Новой Лузитанской Империи. Он больше не был просто «Седьмым», правителем одного государства.

— Так вот, госпожа Тахминэ, в мире считают, что императору нужна императрица. И я тоже думаю, что это правильно.

— …………

Король Лузитании не понимал, что означает молчание Тахминэ. Отрицание это или согласие, или же она чего-то ждёт? Иннокентий VII не знал. До этого он был простым человеком, живущим в простом мире. Добро и зло были чётко разделены, как летний день и зимняя ночь. Однако теперь уже далеко не молодой король начал смутно осознавать, что в мире существуют вещи, которые не измерить этими мерками.