[Примечание к названию][1]

По дороге домой Цзи Юань всё думал об Инь Цине.

Если третьего мастера семьи Ло он мог разглядеть ясно, возможно, из-за высокого уровня боевых искусств или особенного темперамента того человека, то случай с Инь Цином объяснялся, скорее всего, его талантом или скрытым потенциалом. Но в чём именно этот потенциал заключался, Цзи Юань определить не мог.

Он подозревал, что Инь Цин, возможно, обладает задатками к бессмертию, но понимал и узость такого вывода: талант может развиться и в гражданском, и в военном направлении. Оставалось только ждать и смотреть.

Так или иначе, семья Инь стала для Цзи Юаня первыми настоящими соседями после того, как он обосновался в уезде Нинъань.

На рассвете следующего дня Инь Чжаосянь привёл Инь Цина прямо к воротам павильона Цзюань с коробкой цветочных пирожных и двумя бутылками вина Хуадяо[2] в руках.

Отец и сын заглянули во двор. Раньше от этого места веяло мраком, теперь же, даже просто стоя у входа, они ощущали необыкновенную свежесть и естественность. Даже дышалось на удивление ровно, и недавний страх в их сердцах совершенно исчез.

Инь Чжаосянь перехватил верёвочную ручку коробки в правую руку и уже собирался постучать, как изнутри раздался спокойный, уверенный голос:

— Входите, ворота открыты.

Инь Чжаосянь на мгновение замер, затем поспешно оправил одежду и, толкнув створку, вошёл во двор.

— Инь Чжаосянь с сыном Инь Цином пришли засвидетельствовать вам почтение, господин Цзи!

— Ха-ха, мастер Инь, проходите, проходите. И к чему было приносить подарки?

Цзи Юань отложил бамбуковые дощечки и, сложив руки, поклонился в ответ, по-прежнему держа их в руке.

— В первый визит негоже с пустыми руками. К тому же вчерашние слова господина Цзи меня поистине просветили. Надеюсь, вы примете этот скромный дар!

С этими словами Инь Чжаосянь сделал несколько шагов вперёд и поставил подарок на каменный стол. Взгляд его, разумеется, упал на лежавшие на столе свитки, и он невольно тихо воскликнул:

— Бамбуковые дощечки?

В их время бумага давно распространилась среди учёных, и писание книг на бамбуковых пластинах стало крайней редкостью, если не исчезло совсем.

— Да, это бамбуковые дощечки, — спокойно ответил Цзи Юань. — Всё это — подарки от моих друзей. Из-за слабого зрения я не могу читать обычные книги. Мастер Инь, маленький Инь Цин, прошу, не стойте, присаживайтесь.

Увидев, как Инь Чжаосянь ведёт сына к каменному столу, Цзи Юань сам переменил тему:

— Я слышал, мастер Инь скоро станет директором уездной школы. Позвольте поздравить вас, пусть и с опозданием, раз уж вы пожаловали лично. Как продвигаются приготовления к открытию?

— Благодаря поддержке всех жителей уезда Нинъань школа почти готова, и через два дня начнём принимать учеников.

Об этом Инь Чжаосянь говорил с особой гордостью, и лицо его озарилось улыбкой. Инь Цин, стоявший рядом, то и дело поглядывал на колодец во дворе — теперь прикрытый деревянной крышкой и придавленный камнями.

— Господин Цзи, у вас во дворе собственный колодец, а вы всё равно ходите за водой наружу?

У кухни павильона Цзюань стояли две бочки для воды — большая и малая. Большая была наполнена едва ли до половины, и вода в ней оставалась ещё с тех пор, как он натаскал её дней десять назад.

Цзи Юань бросил взгляд на колодец и небрежно ответил:

— Этот колодец осквернён грязными вещами. Я не то чтобы брезглив, но пить из него воду всё равно не хочу.

Кое-что не стоило объяснять слишком прямо; умные люди всегда поймут. Вспомнив прежние слухи о павильоне Цзюань, Инь Чжаосянь догадался, о чём речь. Он невольно чуть отодвинулся подальше от устья колодца, положил руки на стол и пальцами коснулся края бамбукового свитка.

«Какая же изящная вещь — эта бамбуковая дощечка!»

Опустив глаза, он увидел на свитке надпись: «Тридцать шесть ходов го». И тут ему вдруг стало гораздо легче найти с господином Цзи общие темы для разговора.

Инь Чжаосянь не спрашивал ни о призраках, ни о богах — в отличие от Лорда Городского Бога. У него была одна цель: наладить добрые отношения с Цзи Юанем.

Когда первое стеснение прошло, Инь Чжаосянь понемногу расслабился. Рядом с Цзи Юанем, таким спокойным и естественным, тревога уходила сама собой, и маленький дворик дарил удивительное умиротворение — сидишь ли, стоишь или просто лежишь.

Они говорили обо всём на свете, а Инь Цин тихо слушал, сидя в сторонке.

Чем дольше длилась беседа, тем яснее Инь Чжаосянь ощущал, сколь непостижим господин Цзи. Он знал, казалось, всё — от астрономии до географии, — и о большинстве его идей Инь Чжаосянь никогда прежде не слышал. Но, вдумываясь, он находил их поистине необычайными и проницательными. Однако, разбираясь, кажется, во всём, Цзи Юань часто оказывался беспомощен в простых мирских делах — ему очевидно не хватало обычного здравого смысла, и он то и дело обращался за разъяснениями к самому Инь Чжаосяню.

Отец и сын ушли только в полдень. Инь Чжаосяню не хотелось расставаться, но Инь Цин уже давно заскучал.

Цзи Юань тоже остался доволен разговором. После посещения храма и «Внешнего здания» он впервые за много дней говорил так много. К тому же общаться с таким учёным, как Инь Чжаосянь — знающим, но не педантичным, — было куда приятнее. В отличие от прочих, они говорили на одном языке[3], и ему не приходилось быть таким сдержанным, как в разговорах с Городским Богом.

Взглянув на вино Хуадяо на каменном столе, Цзи Юань взял один кувшин, вытащил красную пробку и понюхал. Запах оказался очень лёгким. Он поднёс кувшин к губам и сделал глоток.

— Хоть вино и слабое, на вкус совсем недурно!

Цзи Юань пробормотал себе под нос. В прошлой жизни они с дедушкой иногда выпивали, но тогда вино никогда не казалось ему вкусным.

Отставив кувшин, он вытянул палец, указательным пальцем коснулся горлышка и аккуратно повёл руку вверх. Тонкая струйка вина выскользнула из кувшина, описала короткую дугу и, когда пальцы Цзи Юаня сжались, взлетела прямо ему в рот.

«Ну, эту малую технику управления водой[4] пока можно считать лишь введением».

Техника малого управления водой ещё едва ли заслуживала названия полноценной, но Цзи Юань был до крайности доволен этим маленьким фокусом!

Во второй день апреля, в начале лета, в павильоне Цзюань зацвела ююба.

Более чем в двухстах ли от горы Нюкуй, пересекая границу префектуры Дэшэн и войдя в префектуру Диньюань, минуя целых три уезда…

Той ночью, в глубине горы Нюкуй, что в префектуре Диньюань[5]:

— Р-Р-Р-Р-Р-Р-Р-Р-Р-Р-Р!

Рёв тигра разнёсся на много ли окрест, и сотни птиц и зверей бросились врассыпную!

— Грохот…

В небе начали собираться слабые тёмные тучи, внутри перекатывались молнии и гром. Спустя час с лишним они постепенно рассеялись, оставив лишь быстрый горный дождь.

На вершине храма Городского Бога уезда Чэнцзэ, что в префектуре Диньюань, стоял Цзинь Гаогуань[6]. Его взгляд устремился к ближней горе Нюкуй, к рассеивавшимся дождевым облакам.

— Боюсь, там демон, что вот-вот совершит прорыв!

Покачав головой и вздохнув, воплощение Городского Бога исчезло на том самом месте, где только что стояло.

В горах же взирал на луну огромный тигр, в два-три раза превосходивший размерами обычного. Это был не кто иной, как Дух Тигра Лу Шань-цзюнь.

Грозовые тучи, собравшиеся над вершиной, пролившийся ливень — всё это заставляло сердце Лу Шань-цзюня биться чаще, и он был невероятно взволнован.

Культивация — это действие против Небес[7], а гром — символ небесной силы. Растения, деревья и животные особенно страшились грома. Иные пробудившиеся духи, обладавшие разумом, инстинктивно прятались и избегали гроз, будто в самой их душе жил глубокий, наследный страх.

И когда эти духи, особенно демоны, собирались совершить прорыв в культивации, всюду, где бы они ни находились, с большой вероятностью возникали грозы — подчас даже не в сезон, ибо шли они против воли Небес.

Конечно, каким бы грозным ни был гром, он оставался всего лишь погодой. Большинство демонов и монстров, вызывавших грозы, были достаточно умны и знали способы их избежать. Это не значило, что несчастные случаи вовсе не происходили — просто они были редки, как и те глупцы, что прячутся в грозу на дереве, в которое потом ударяет молния.

В этот миг дух тигра успокоился и спрыгнул с камня, на котором сидел. В глубине души он размышлял: пройдёт ли десять с лишним лет, а может, и всего пара — и у него появится ключ, чтобы прорвать оковы монстра[8], и тогда он сможет по-настоящему странствовать по внешнему миру!

В то же время на границе уезда Тяньюэ и горы Нюкуй две группы мастеров боевых искусств, преследуя друг друга и сражаясь, всё дальше углублялись в горы, оспаривая ключ к некоему легендарному сокровищу.

[1] — 成气候了 (chéng qìhòu liǎo) — «достигнуть следующего этапа, стать могущественным». В культивационных романах обычно переводится как «прорыв».

[2] — Хуадяо (花雕) — вино высокого качества из клейкого риса.

[3] — То есть обладая общей учёной культурой, позволяющей вести глубокие беседы.

[4] — Буквально: «техника избегания воды» (避水, bì shuǐ); в данном случае — начальный уровень управления водой.

[5] — Автор описывает пересечение нескольких префектур, хотя ранее речь шла о возвращении ко второй. Возможно, имеется в виду, что горный хребет тянется через все перечисленные места.

[6] — Цзинь Гаогуань (金高观) — имя местного Городского Бога; буквально «Золотая Корона».

[7] — Потому что бессмертие противоречит естественному порядку и воле Небес.

[8] — Напоминание: речь идёт о способности принять человеческую форму.