В ту же ночь, когда Энн выделяют комнату в башне, внизу раздается звонок. Возможно, Джонас торопится, потому что его тревожит то, что Энн находится в том же положении, что и он. Она слышит, как кто-то почти сразу же входит в комнату Джонаса, и выходит оттуда.

Что Энн сделает, если герцог Филакса признает скульптуру Джонаса, которая будет завершена первой? Это ее тревожит. Но наступает утро, а снизу больше не слышно никаких звуков, и Энн не поступает приказ прекратить работу и уйти в связи с признанием изделия Джонаса. Поэтому Энн продолжает работать с самого утра.

К этому моменту солнце находится уже высоко в небе. Они с Мифрилом неустанно работают, как вновь слышат звук колокольчика, доносящийся снизу.

— Это колокольчик Джонаса, верно? Он звонит так быстро, после того, как закончил работу прошлым вечером? Это потому что он исправил какие-то детали, на которые ему указали или что-то в этом роде? Или, может быть, Джонас хочет предупредить, что скоро закончит…

В этот момент у Энн появляется мысль, чтобы позвонить в колокольчик и сообщить о скором завершении своей работы. Естественно, ей хочется поторопиться. Видя, как Энн встревожена, Мифрил встает.

— Хорошо, я помогу!

— Что ты собираешься сделать?

— Я пойду и подгляжу, что там у него.

В противовес своей доблести, Мифрил достает из кармана носовой платок и повязывает его вокруг головы, после чего крадучись выходит из комнаты. Энн гадает, чем это может обернуться. Желая поскорее узнать это, она с нетерпением ждет возвращение Мифрила, как вдруг видит Шалля, появляющегося из-за двери. Он держит Мифрила в правой руке, тот болтается из стороны в сторону и яростно извивается.

— Отпусти меня! Отпусти, Шалль фен Шалль!

— Шалль, почему ты держишь Мифрила?.. — Энн удивленно смотрит на него.

Шалль отпускает Мифрила. Он с глухим стуком падает на пол, издавая пронзительный крик.

— Когда я возвращался со своей прогулки, я наткнулся на этого глупца, пытающегося проникнуть в комнату Джонаса. Он выглядел так, словно собирался сделать что-то странное и доставить неприятности, поэтому я поймал его.

— Я не думал делать ничего странного! Я просто хотел устроить небольшую шалость и позвонить в колокольчик! — Мифрил, сидящий на полу и держащий руки сложенными на груди, фыркает и отворачивается от Шалля.

— Когда ты сказал, что пойдешь посмотреть, ты собирался натворить неприятностей?! — повышает голос Энн.

Джонас, может, и презренный человек, но она не согласна мстить ему.

— Нет, подожди, Энн! — поспешно встает Мифрил. — Не пойми меня неправильно! Я действительно собирался просто подглядеть, но мне так понравился его подавленный вид, что я просто не мог не нанести ему последний удар.

— “Понравился”, “последний удар”... Это же еще хуже… — бормочет Энн.

— Так и есть, — отвечает Шалль за ее спиной. — Если ты хочешь что-то сделать, вместо такой простой шутки стоит повести себя более агрессивно.

— Что значит “более агрессивно”?! Разве человек, который разыгрывает или становится более агрессивным к другим людям, не является еще большим злом, чем тот, к кому относятся его действия?!

Мифрил и Шалль обмениваются многозначительными взглядами.

— Мы не люди, — хором заявляют они.

— И то верно… Достаточно!… — убитая горем Энн прижимает руку ко лбу. — То, что Джонас в депрессии, означает, что герцогу, должно быть, не понравилось его кондитерское изделие.

Мифрил уверенно кивает.

— Я уверен, что так и произошло. Кроме того, у мальчишки на лице синяк. Наверное, у него была любовная ссора с Кэти или что-то в этом роде. Замечательно.

Услышав слова Мифрила, Шалль с сомнением смотрит на него. Энн также склоняет голову на бок.

— Стала бы Кэти делать что-то подобное?

Энн не думает, что Кэти, считающая Джонаса своим приоритетом номер один, поднимет на него руку. Скорее, он упал с лестницы или наткнулся на что-то в комнате.

— Итак, твоя сахарная скульптура закончена? — спрашивает Шалль.

Энн оглядывается на скульптуру, стоящую у нее за спиной.

— Да, думаю, что этого достаточно.

— Мне позвонить в колокольчик? — спрашивает Мифрил, радостно хватаясь за шнурок.

По правде говоря, Энн чувствует, что не совсем поняла смысл слов герцога, когда тот сказал ей “обратить внимание на мелочи”. После этих слов ее захватила идея сделать работу более детализированной, и она увеличила драпировку на платье феи, а также добавила узор в виде водяных знаков на подол.

— Пожалуйста.

Мифрил тянет за шнурок, в комнате раздается звук колокольчика, после он выходит в коридор и куда-то далеко опускается. Вскоре они слышат тяжелые шаги, поднимающиеся по лестнице. Без стука дверь в комнату открывается.

— Ваша Светлость?...

Это Албан, герцог Филакса, во плоти. Хоть за ним и следует паж, Энн не подумала бы, что этот человек сам внезапно окажется в ее жилой комнате. В обычной ситуации это было бы невозможно.

Энн опускается на колени и склоняет голову, но, кажется, Албан ее не замечает. Он направляется к рабочему столу и смотрит на сахарную скульптуру. Пытаясь увидеть его реакцию, Энн слегка поднимает глаза и смотрит на него исподлобья. Она видит его руки, они крепко сжаты, словно сдерживают гнев.

— Ничего не изменилось, — бормочет Албан.

Энн поднимает голову не в силах осмыслить его слова. Албан смотрит на нее с оттенком гнева в глазах.

— Ты что, не слушала меня? Я приказал тебе придать форму фее с портрета. Вчера я сказал тебе обратить внимание на детали, но я вижу тоже самое, что и до этого.. Ничего не изменилось. И ты, и ремесленник снизу ничего не понимаете, — говорит он, быстро поворачивается на каблуках и уходит.

— Что это значит? — ошеломленно спрашивает Энн.

☼☼☼

"Что не так со скульптурой?" — Шалль фен Шалль прислоняется к стене, смотря на изделие, сделанное Энн.

Она обеспокоенная мыслями о том, что с ее скульптурой не так, поэтому начиная с полудня неподвижно сидит перед ней. Едва поужинав, Энн вновь садится перед скульптурой и приходит в себя только в тот момент, когда Мифрил зажигает для нее лампу, поскольку на улице становится темно. Энн благодарит его и сразу же возвращается к разглядыванию своей работы.

Шалль понимает замешательство Энн. Насколько он способен судить, первое кондитерское изделие, сделанное ей, было почти идеального качества изготовления. Она не может достичь большей детализации, это идеальная форма. Если что-то убрать или добавить, баланс рухнет. Шалль не понимает, что не понравилось Албану.

Мифрил также сидит на подоконнике с задумчивым выражением лица и терпеливо ждёт, пока Энн примет решение, что будет делать дальше. Но, кажется, он не в силах совладать со своей сонливостью и засыпает.

— Может мне стоит попробовать другой подход?...

Когда время заходит за полночь, Энн наконец возвращается к жизни.

— Возня с ней приведет к поломке, я не могу повысить ее точность, — бормочет она, выпрямляя спину. — Итак, создадим что-то еще… Что-нибудь более реалистичное…

Энн хватает со стола лампу и подходит к двери.

— Ты хочешь заблудится? — Шалль окликает Энн, от неожиданности она приходит в себя и поворачивается к нему. — Куда ты идешь?

— Я собираюсь еще раз взглянуть на портрет этой феи. Если я правильно помню, в холле должен быть один. Так что я хочу пойти и посмотреть на него еще раз, а затем сделать более реалистичную скульптуру.

— Значит, ты можешь благополучно дойти до холла, не потерявшись?

— Ты прав…. Я забыла… — Энн обреченно опускает голову, после чего поднимает на Шалля извиняющийся взгляд. — Хоть сейчас и середина ночи, пойдешь со мной? Ты не против?

— Я пойду.

Шалль отстраняется от стены и забирает лампу из рук Энн. Он берет на себя инициативу и ведёт Энн в холл.

Естественно, в холле темно, поэтому Шалль направляет свет лампы на портрет. Воздух холодный, поэтому Энн обнимает себя за плечи, из ее рта исходят белые клубы пара.

Шалль внимательно смотрит на портрет нежно улыбающейся феи.

— Возможно, герцог Филакса не ищет чего-то экстраординарного в кондитерском изделии? — спрашивает Шалль, из-за чего Энн одаривает его удивленным взглядом. — Если бы он просто хотел необычную сахарную скульптуру, твоей было бы достаточно, чтобы удовлетворить его.

— Но герцог недоволен. То, что я сделала — не то, что ему нужно.

Энн вновь переводит взгляд на портрет и пристально всматривается в него, словно он бросает ей вызов. В этот момент профиль ее лица выглядит гораздо взрослее, чем обычно.

☼☼☼

Начиная со следующего дня, на протяжении пяти дней Энн готовит новую сахарную скульптуру. Хоть размер у нее тот же, что и у прошлой, ее стиль кардинально отличается. Энн снова и снова ходит к портрету, вбивая себе в голову образ лица, пока у нее не получается учесть каждую деталь. Это необходимо, потому что она делает свою работу в реалистичном стиле. Она старается запечатлеть фею именно такой, какой видит ее на портрете.

Энн чувствует, что в отличии от прошлой скульптуры, атмосфера уже не та, она словно стала хуже. Вместо неё Энн решает подчеркнуть яркость цветов и резкость линий, что свойственно реальности. В противном случае кондитерские изделия создают такое впечатление, словно они находятся в расфокусе. При этом Энн чувствует, что оно идеально. Но чтобы убедиться в этом, Энн решает ещё раз взглянуть на портрет. За последние пять дней она совершила этот путь десятки раз. Благодаря этому теперь она способна ходить к портрету и без сопровождения Шалля, который, как всегда, находится на прогулке.

— Я собираюсь снова взглянуть на портрет — говорит Энн Мифрилу, убирающемуся на столе, и покидает комнату.

Как только Энн выходит за дверь, холодный воздух касается ее затылка, она чихает. Уже вечер, из окон дует морской бриз. Дрожа, Энн спускается по лестнице. Словно поджидая момент, когда она пройдет мимо, дверь в комнату Джонаса открывается. Из нее выходит юноша. Выглядит он изнуренно. Уже пять дней Джонас не звонит в колокольчик, поэтому Энн предполагает, что он также занят изменениями в своей скульптуре.

— Энн, — окликает он ее.

— Что? — в голосе Энн слышится неподдельное удивление.

— Куда ты направляешься?

— Куда? Я иду смотреть на портрет феи.

У Джонаса недоверчивое выражение лица.

— Ты до сих пор делаешь скульптуру?

— Да, конечно. А ты?

— Я не могу сделать её. Я ничего не понимаю из того, что он говорит. Я уже хочу уйти отсюда…

— Что такое ты говоришь? — Энн удивляют жалобы Джонаса. — Ну, мне будет выгодно, если ты уйдешь.

— Ты только сейчас так говоришь! — внезапно кричит Джонас в гневе и захлопывает дверь.

В этот момент Энн замечает на его левой щеке большой синяк.

— Джонас?..

Энн беспокоит его поведение, он словно загнан в угол. Он нарочно встретил Энн и начал жаловаться ей вот так, хоть и знает, что она враждебно к нему настроена… Должно быть, что-то произошло. Возможно, он просит Энн о помощи? Если так, стоит ли ей попробовать выслушать его? Энн думает об этом некоторое время, но вспоминает, как он поступил с ней в Льюистоне. Энн решает, что не станет полной мягкосердечной дурой. С этой мыслью она направляется в холл.

Энн вновь сверяется с портретом, возвращается в комнату и дёргает за шнур колокольчика. Как и ожидалось, приходит сам Албан. Некоторое время он рассматривает скульптуру, после чего обращает внимательный взгляд к Энн.

— Что ты сделала?

— Это фея с портрета.

— Нет, неправда. Она совершенно не такая.

Эти слова искренне удивляют Энн. Она бы никогда не подумала, что он скажет, что эта фея совершенно другая. Эта скульптура в несколько раз реалистичней предыдущей, она не может быть "не такой".

— Это не может быть так. Я сделала ее точно такой же, как на портрете. Что именно Вам не нравится? — Энн сбита с толку, она не хочет показаться неуважительной, ей действительно интересно узнать ответ на свой вопрос.

— Всё.

— Что Вы имеете в виду? Я снова и снова сверялась с портретом и сделала скульптуру точно такой же. Я уделила внимание деталям, используя тонкую работу, и в это же время корректировала баланс, необходимый для сахарной скульптуры.

— В этом нет смысла! Она просто не такая! Это фальшивый двойник! Я даже не хочу смотреть на нее! — кричит Албан, после чего сталкивает скульптуру со стола.

На мгновение Энн перестает дышать. Сахарная скульптура разбивается о пол. Энн не может и пошевелиться, она стоит, как вкопанная. Ее одолевает шок от того, что с результатом ее беспрерывной пятидневной работы поступают таким образом. Энн в ужасе от внезапной вспышки гнева герцога.

— Придай ей форму! Ты должна придать ей форму! — Албан словно выплевывает эти слова, после чего выходит из комнаты.

Утомленная Энн падает на колени. Каменный пол, должно быть, холодный, но она этого не чувствует. Мифрил быстро подбегает к ней и ударяет ошарашенную девушку по щеке.

— Энн! Энн, с тобой всё в порядке? Возьми себя в руки!

— Кондитерское изделие… — на глаза Энн наворачиваются слезы.

— Что случилось? — голос раздается со стороны двери.

Энн медленно поворачивает голову и видит Шалля, вернувшегося с прогулки. Его выражение лица становится серьезным, когда он видит сидящую на полу Энн и разбитую сахарную скульптуру.

— Это сделал герцог Филакса? — спрашивает Шалль у Мифрила, тот утвердительно кивает.

Кажется, Шалль делает вывод о ситуации. Он медленно подходит к Энн и опускается рядом с ней на одно колено.

— Он поднял на тебя руку? — его голос спокойный, но все равно переедает тревогу.

— Нет…

— Герцога Филакса не удовлетворила твоя работа, не так ли? — на последующий кивок Энн, Шалль вздыхает. — Герцог Филакс ищет то, что ни ты, ни кто-либо другой не сможет понять. Я не думаю, что его сможет удовлетворить какая-либо скульптура. Тебе стоит уйти.

— Что?

— Нет необходимости в тысяче крессов и престиже. Тебе следует покинуть это место.

— Ты хочешь сказать, что я должна бросить работу на полпути?

— Да.

— Но я… Я взялась за нее. Я сказала, что смогу ее выполнить.

— Есть вещи, которые ты не способна сделать.

— Правильно, — согласно кивает Мифрил. — Я думаю, тебе стоит бросить эту работу, Энн. Хоть за нее и заплатят тысячу крессов…

Уйти с работы? Это будет равносильно тому, если она скажет герцогу Филакса, что не понимает его просьбу и произошедшее его вина. Энн не хочет это делать. Вопреки рассудку, что-то вроде упрямства говорит внутри нее, что она не должна так поступать. Она не хочет говорить, что не справится.

— Это я виновата в том, что не смогла выполнить работу. Это я виновата в том, что не понимаю, что нужно герцогу. В конце концов, вполне естественно делать то, чего желает зказчик. Это моя ошибка, как кондитера, раз уж я не могу это понять, — под влиянием шока голос Энн полон слёз.

— Его желание может оказаться чем-то непостижимым. Оно может быть таким, что нельзя воплотить в виде сахарной скульптуры.

“Неужели он действительно желает чего-то, что нельзя сделать?” — Энн вспоминает слова и выражение лица Албана. Пока она размышляет, ее волнение успокаивается. Энн вспоминает момент, когда она предоставила Албану свою первую работу, сделанную по портрету.

— Это не может быть чем-то таким, что нельзя сделать, — Энн внезапно поднимает голову. — Это что-то такое, что можно воплотить с помощью сахара. Потому что, когда герцог впервые увидел мою скульптуру, всего на мгновение он выглядел счастливым. Но, когда он присмотрелся повнимательней, сказал, что она “не та”. Я не думаю, что у него было бы такое лицо, если бы его запрос было бы нельзя изобразить в форме сахарной скульптуры.

— Короче говоря, — изумленно говорит Мифрил, — ты хочешь продолжать работу?

— Я не хочу уходить. Я знаю, что вы оба беспокоитесь за меня… Но…

— Ты тот, кто выполняет работу. Тебе решать, — коротко говорит Шалль, вставая.

— Извините, Шалль, Мифрил Рид Под, что я заставляю вас оставаться здесь со мной.

— Наблюдая за такой, интересно убивать время. Ты одна такая, так что я не возражаю, — Шалль берет Энн за руку и поднимает ее на ноги.

— Ну, я и так знал, Что Энн — идиотка, так что это меня не удивляет, — кивает Мифрил.

Энн не хочет бросать работу. Это упрямство. Она не хочет добровольно поднимать белый флаг и капитулировать. Для Энн нет ничего, чем бы она хотела заниматься, кроме кондитерских изделий, и ничто другое не имеет для нее никакой ценности. По этой причине она чувствует, что, если она откажется от работы, ее единственное оружие выскользнет у нее из рук.

Однако, даже если Энн решит сейчас упорно продолжать работать, какую сахарную скульптуру ей стоит сделать? Тот факт, что она не знает, все еще не изменяется.

По крайней мере, этой ночью Энн решает хорошенько отдохнуть. Ее руки не прикоснутся к серебряному сахару, пока она не успокоится и придумает что-нибудь новое.

Закончив с ужином, Энн садится за стол и пьет горячий чай, чтобы согреться перед сном. Она также подает его и Шаллю. Он кладет одну руку на дымящуюся кружку. Кажется, Шаллю нравится аромат заваренного чая, витающий в комнате. Иногда он прикрывает глаза, его крыло светится светло-зеленым цветом.

Что касается Мифрила, тот уже спит. Его усталость от работы усилилась за последние несколько дней. Он был так погружен в нее, что даже не заметил, как сильно утомился.

С тех пор, как они переехали в эту комнату, Мифрил и Энн спят на одной кровати вместе. Шалль же ночует на кожанном ковре, лежащем на полу, используя простынь вместо одеяла. Это беспокоит Энн.

— Шалль, воспользуйся кроватью сегодня ночью. Я буду спать вон там, на полу.

— Хорошо, но я выброшу Мифрила Рид Пода. Его храп раздражает.

— Это ужасно! Не поступай так!

— Тогда я буду спать на полу. Так что всё в порядке.

Энн сдается. В конце концов, Шаллю просто не хочется спать на кровати. И все же он странным образом не озвучивает это. Энн чувствует усталость от того, что ей необходимо обращать внимание на каждую подобную мелочь.

— Шалль, когда ты успел стать таким загадочным?

— Если есть кто-то, кто прожил больше ста лет и не стал запутанным и загадочным, я бы хотел поздравить его, — Шалль смотрит на Энн через стол и злобно улыбается. — Хотя, даже если ты проживешь сто лет, я сомневаюсь, что ты как-то изменишься внутренне.

— Что ты хочешь этим сказать? Это звучит грубо… Хотя сто лет назад, возможно, даже ты был очаровательным.

— Возможно, сто лет назад и был.

— Ты был очаровательным?!

Энн не может себе этого представить. Но, как и у Энн, у Шалля какое-то время должно было быть детство. Какое у него было выражение лица, когда он родился? Энн хотела бы это увидеть. Лиз, должно быть, видела.

“Лиз”, — чувство ревности вновь возвращается к Энн. Желая проглотить его, Энн залпом выпивает чай, который к этому моменту успевает немного остыть. Он проходит по ее горлу, но чувство, которое Энн хотелось проглотить вместе с чаем, остается. Увидев спокойное выражение лица Шалля, желание спросить о Лиз подступает к горлу Энн.

— Пора ложиться спать? — Шалль принимает молчание за сонливость.

Однако Энн далека от того, чтобы лечь спать. Ее чувства остывают, а голова проясняется.

— Лиз… — слетает с глуб Энн. Она понимает, что совершает ошибку, но не может сдержать следующие за этим слова, — какой она была? Она была прелестной?

— Прелестной?

Шалль, кажется, и не задается вопросом, почему Энн спрашивает у него нечто подобное. Возможно, он думает, что они просто продолжают свою светскую беседу. Словно видя Лиз, он внимательно смотрит в пустое пространство.

— По-моему, она была прелестной.

— Какого цвета были ее глаза? Ее волосы были длинными? Она была нежной?

— У нее были голубые глаза. Ее волосы были длинными, потому что она их никогда не стригла. Что касается нежности… Скорее, я бы сказал, что она была зрелой. Она была тихой и задумчивой.

“Прелестная, зрелая, тихая и задумчивая молодая женщина”, — повторяет про себя Энн. Что касается ее самой, она не прелестная. Энн похожа на ребенка, шумлива и ещё много чего, о чем не следует упоминать. Эти отвратительные мысли приходят к ней в голову одна за другой. Энн ревнует. Она так ревнует, что не может это вынести. Несомненно, Лиз единственная, кто всегда остается во взгляде черных глаз Шалля. Энн смотрит на профиль его красивого лица, эта мысль пронзает ее грудь.

Шалль внезапно смотрит в сторону Энн, его глаза выглядят слегка удивленными.

— Что случилось? — спрашивает он.

Энн не понимает, чему он удивляется. К ней приходит осознание только в тот момент, когда она чувствует, как капля воды падает на ее пальцы. Энн дотрагивается до своей щеки. Она плачет.

— Ах… Что это, я…

Энн необычайно старается, но она не может остановить переполняющие ее слезы. Шалль смотрит на нее с необычно озадаченным выражением лица.

Последние несколько дней Энн постоянно беспокоится о своей сахарной скульптуре, и в этот день Албан разбивает ее вдребезги. Вот почему она плачет? Хоть Энн и полна решимости продолжать работу, ее чувства нестабильны из-за усталости и шока. Обычно она не плачет из-за чего-то подобного. Она и не стала бы поступать так неразумно и расспрашивать Шалля о Лиз. Собственные слезы заставляют Энн наконец осознать всю степень ее глупости.

Не желая показывать свое лицо, Энн поворачивается к Шаллю спиной и остается в таком положении. Она не двигается. Что она скажет, если он спросит ее о причине слез?

— Я сказал что-то, что тебя обидело?

— Нет… — Энн качает головой, но не может поднять свое лицо.

После слов Шалля, слезы начинают литься еще сильнее. Через некоторое время Энн слышит, что Шалль встает и, вероятно, из уважения к ней, выходит из комнаты.

Энн так сильно сожалеет о том, какая она дура. Она рукавом платья вытирает слезы, которые наконец-то заканчиваются. Без сомнения, Энн заставила Шалля почувствовать себя некомфортно. В этих слезах нет его вины. Энн должна сказать ему это. После она вернется в комнату и немного отдохнет. Сон обязательно поможет ей почувствовать себя лучше. А с завтрашнего дня она вновь приступит к работе. Так она быстро сможет забыть эти неприятные ощущения.

Энн берет лампу в руку и выходит из комнаты. Она освещает низ и верх лестницы.

— Шалль? Шалль, ты здесь? — пытается она окликнуть его. но ответа не следует.

Всякий раз, когда Шалль отправляется гулять в одиночестве, он оказывается на крыше башни. Энн забирается туда, но из-за сильного ветра, дующего в темноте, нигде его не видит. На всякий случай она заглядывает в холл, но там Шалля тоже нет. Если Энн пойдет еще куда-нибудь, она заблудится, поэтому она неохотно возвращается в комнату.

Когда Энн поднимается по лестнице, дверь оказывается приоткрытой, хоть она и уверена, что хорошо закрыла ее. Энн в спешке заходит внутрь.

— Шалль?!

Но в комнате находится кто-то другой.

— Джонас?

— Привет, Энн, — у него невероятно нервное выражение лица.

— Почему ты в моей комнате?

— Просто мне нужно кое о чем позаботиться. Ты знаешь, что это? — он поднимает правую руку, чтобы показать, что в ней находится.

Это крыло феи, размером с ладонь. Застигнутая врасплох, Энн смотрит на кровать и видит Мифрила, сидящего там с низко опущенной головой. Заметив пристальный взгляд Энн, он поднимает глаза. Мифрил вот-вот заплачет.

— Энн, мне очень жаль. Пока я крепко спал… Этот мальчик украл мое крыло…

У Мифрила лишь одно крыло на спине. Второе, отнятое охотниками на фей, ему вернула Энн. Но оторванное крыло нельзя обратно прикрепить к спине. Вот почему Мифрил оборачивает его вокруг шеи и носит, как шарф. Сейчас его нет.

— Джонас, зачем тебе это? Верни ему крыло. Если я тебе не нравлюсь, ты можешь делать со мной, что хочешь. Напрямую, — голос Энн дрожит от гнева.

— Я к тебе и не прикоснусь. Но есть кое-что, что я хочу, чтобы ты сделала, — говорит Джонас, но он не выглядит, как человек, который одержал победу. В его глазах читается отчаяние, словно он до сих пор загнан чем-то в угол.

— Я?

— Да, ты. Прямо сейчас ты поговоришь с Шаллем. Ты скажешь ему, что больше не хочешь быть с ним и попросишь покинуть этот замок. Ты прикажешь ему больше никогда не попадаться на твои глаза.

— Почему?! Что-то в этом роде?!...

— Не можешь это сделать? Что ж, очень жаль… — Джонас крепко сжимает крыло Мифрила обеими руками.

Мифрил вскрикивает и скатывается с кровати.

— Прекрати это!!

Энн пытается прыгнуть на Джонаса, но тот проворно уворачивается от нее и высоко поднимает крыло.

— Я возвращаюсь в свою комнату вместе с Мифрилом. Кэти останется, чтобы послушать твой разговор с Шаллем. Если ты сделаешь всё, как я тебе сказал, и выгонишь Шалля из замка, я верну тебе крыло. Но если ты кому-нибудь расскажешь об этом, и Кэти это услышит, я немедленно порву его.

— Джонас, ты!…

— Пойдем, Мифрил, — бросив быстрый взгляд на яростную Энн, Джонас поспешно покидает комнату.

Мифрил извиняется перед Энн, когда проходит мимо нее и уходит.

Энн не понимает, почему Джонас так поступает. Ее глаза ослеплены яростью. Брать Мифрила в заложники слишком трусливо.

— Я слежу за тобой, Энн, — со стороны подоконника доносится голос.

Кэти сидит на нем, положив ногу на ногу, и смотрит на Энн со слабой улыбкой на губах.

— Если ты скажешь что-нибудь лишнее, я немедленно сообщу об этом господину Джонасу, — говорит Кэти, после чего постепенно становится невидимой.

— Почему что-то вроде этого…

Энн опьянена яростью, но в данный момент она должна сделать так, как ей сказал Джонас. Она это понимает.

☼☼☼

Почему Энн плачет? Шалль не понимает это. Всё, что он делает — просто отвечает на ее вопросы, когда она спрашивает о Лиз. И всё же Энн плачет.

Думая об этом, Шалль вспоминает последние пять лет жизни Лиз. С тех пор, как ей исполнилось пятнадцать лет, он не мог понять, о чем она думает. Как и Энн, Лиз внезапно начинала плакать или злиться. В такие моменты Лиз говорила ему: “Это потому что я люблю тебя”. Шалль чувствовал к ней тоже самое. Этот растущий ребенок был милым, Шалль дорожил ею всем сердцем.

Вот почему он часто думал, как сделать Лиз счастливой. Даже если в результате им пришлось бы расстаться, с этим ничего нельзя было бы поделать. Вместо того, чтобы Лиз была несчастна вместе с ним, Шалль предпочел бы отдать ее кому-то, кто подарит ей счастье. Тогда ему было бы спокойно, его это удовлетворило бы.

Но Лиз плакала. Она неоднократно повторяла: “Потому что я люблю тебя”, на что он отвечал ей взаимностью, но она говорила: “Твоя любовь и моя любовь — разные вещи”. Шалль не понимал смысла ее слов. Пока он был в замешательстве, Лиз убили.

В течении следующих двадцати лет Шалль осуществлял свою месть, полагаясь на свои ненависть и гнев. Но, как только он покончил с этим, он впал в состояние летаргии. Гнев и ненависть Шалля к людям тлели глубоко в его груди, больше ничего не имело значения. В этом пустом состоянии он провел почти восемьдесят лет.

Хорошенько подумав, Шалль приходит к выводу, что, кроме пятнадцати лет, проведенных с Лиз, у него не было опыта общения ни с людьми, ни с феями. Вероятно, его опыт в этом равен опыту пятнадцатилетней Энн, а, может быть, он даже меньше. Шалль хорошо знает лишь ненависть, гнев и смирение. Ничего, кроме этого, он не понимает. Вот почему ему так сложно понять чувства Энн.

Шалль остается на вершине крепостного вала до полуночи. В кромешной тьме не переставая дует сильный ветер, несущий запах прилива. Это идеальное средство для охлаждения головы. Звезды находятся высоко в небе, они ярко сияют, как в середине зимы. Прикинув время по положению звезд, Шалль понимает, что к этому времени Энн уже должна заснуть, поэтому он направляется обратно в комнату. Несмотря ни на что, после того, как Энн хорошенько выспится, всё вернется на свои места, словно ничего и не было. Даже если что-то подобное случится снова, как только Энн заснет и наступит утро, всё наладится.

Шалль заходит в комнату и обнаруживает Энн, которая на удивление бодрствует. Она неподвижно сидит в кресле, на столе стоит лампа. Заметив, что Шалль заходит в комнату, она вздрагивает и поднимает голову. Энн выглядит напряженной. Когда Шалль приближается к ней, она опускает глаза, словно желая убежать.

— Шалль… Пожалуйста, я… хочу, чтобы ты ушел.

— Ты хочешь, чтобы я ночевал в другой комнате?

Энн качает головой.

— Нет. Я хочу, чтобы ты покинул замок, и… никогда не приближался ко мне.

Смысл этих слов не сразу доходит до Шалля.

— Ты хочешь сказать, что не хочешь, чтобы я оставался с тобой?

Не поднимая головы, Энн глубокомысленно кивает.

“Почему она это вдруг говорит?” — что-то похожее на гнев вспыхивает внутри Шалля. Но в отличии от гнева, обычно переходящего в возбуждение, это чувство становится больше и давит на его грудь. Это раздражает.

— Какая причина? — Шалль должен это спросить, иначе раздражение не утихнет.

Энн только качает головой.

— Какая причина? — снова спрашивает он.

— Это не твоя вина… — отрывочно отвечает Энн. — Она моя. Извини меня. Так что не спрашивай.

Кажется, что это большее, на что она способна. Голова Энн по-прежнему низко опущена, она не двигается. Лишь плечи судорожно вздрагивают. Энн выглядит точно также, как и когда плакала раньше вечером. Шалль совсем не понимает её поведение, но, без сомнения, у нее есть свои причины.

Внезапно что-то холодное пронзает грудь Шалля, словно ветер задувает в щель.”Есть ли необходимость оставаться там, где я не нужен? — чувство летаргии, к которому он привык за восемьдесят лет, возвращается. Шалль не вспоминал о нем долгие два с половиной месяца. — Возможно, именно так всё и должно было произойти.”

Шалль думает, что бесполезно пытаться задавать Энн еще какие-либо вопросы, он не видит причины быть упрямым. Когда Шалль поклялся, что пойдет вместе с ней, он определенно чувствовал, что в нем нуждаются. Поэтому он и пошел с Энн. Вот и все. Если ему говорят обратное, все, о чем бы он не спросил, будет излишним.

Шалль поворачивается к Энн спиной и шагает прочь. Летаргия возвращается, но помимо нее в груди скапливается раздражающее ощущение, будто Шалль проглотил посторонний предмет. Это неприятное чувство посещает его впервые.

Шалль покидает замок.

☼☼☼

Слыша удаляющиеся шаги Шалля, Энн не может сдержать свои рыдания. Она всё ещё держит голову опущенной, слезы капают ей на колени.

— Похоже, ты хорошо справилась, — Кэти появляется из неоткуда и спрыгивает с подоконника, после чего взбирается на стол. — Ты плачешь?

Энн вытирает слезы манжетой и отворачивается от Кэти. Та лишь невесело фыркает, и уходит за Джонасом.

Энн отвергла Шалля. После этого всё, включая ее гнев к Джонасу, покидает ее тело, усталость берет верх. Энн бессмысленно откидывается на спинку стула. “Какой Шалль видел меня сейчас?.. Он определенно думает, что я эгоистка. Должно быть, он испытает облегчение, когда окажется далеко от меня. Теперь он по-настоящему свободен”, — Энн тихо вздыхает.

Она на самом деле не понимает, по какой причине Шалль остался с ней. Вероятно, он чувствует себя обязанным ей за то, что она вернула ему крыло. Но после того, как Энн его отвергла, Шалль, должно быть, с радостью уходит. При мысли об этом на глаза Энн снова наворачиваются слезы.

— Хорошая работа, Энн.

Когда Джонас заходит в комнату, Энн с трудом прекращает плакать. Она не хочет, чтобы он видел ее слезы. Энн встает и подходит ближе к Джонасу.

— А теперь верни крыло Мифрила Рид Пода.

— Пока нет. Завтра мы с тобой встретимся с герцогом Филакса. Ты не должна возражать моим словам. Все, что тебе нужно сделать, согласиться со всем.

— Что ты хочешь сделать?

— Просто делай, что тебе говорят. Я позволю этому Мифрилу вернуться в твою комнату. Мне достаточно просто иметь у себя крыло этого настырного фея, — говорит Джонас и уходит прочь.

Что Джонас пытается сделать? Без сомнения, это будет в его интересах, как тогда, когда он украл кондитерское изделие Энн два месяца назад. Но, в отличии от прошлого раза, на его лице нет и намека на радость. Джонас испытывает удовольствие, когда делает что-либо для себя, какими бы ужасающими ни были средства. На этот раз от этого нет и следа.

Через некоторое время Мифрил возвращается в комнату с удрученно опущенной головой.

— Энн… Прости меня, я…

— Мифрил Рид Под! — Энн подбегает к нему и заключает в объятия, будучи вне себя от радости. — Ты в порядке? Он тебе что-нибудь сделал?

— Энн, ты сделала то, что сказал тебе Джонас? Шалль фен Шалль ушел? Мне так жаль, это моя вина. Из-за меня тебя заставили сделать что-то подобное…

— Это не твоя вина. Во всем виноват Джонас.

— Но, не смотря на то, что ты влюблена в Шалль фен Шалля, ты сказала ему уйти… Должно быть, тебе невероятно больно?

Услышав такое неожиданное заявление, Энн краснеет. Но даже когда это происходит, боль от того, что она вновь увидела уходящую спину Шалля, наполняет ее грудь. Слезы готовы пролиться сами собой, но Энн сдерживает их.

— О чем ты говоришь? Когда имеешь в виду, что я влюблена в Шалля, это…

— Даже если ты пытаешься это скрыть, я всё вижу, Энн. За кого ты меня принимаешь? Я — великий Мифрил Рид Под. Я обеспокоен тем, что ты приравниваешь меня к такой картофельной голове, как Шалль фен Шалль.

Хоть глаза Энн всё еще полны слез, она тихо смеется, когда слышит, как Мифрил называет Шалля.

— Шалль разозлился бы, если бы услышал, как ты назвал его “картофельной головой”.

— Но он такой и есть, нет? Это так очевидно, почему он не понимает, что ты чувствуешь?

Теперь, когда Мифрил говорит об этом, Энн невольно признает, что он прав. Она покраснела, заплакала и убежала из-за поведения Шалля. Нормальный мужчина, по крайней мере, подумал бы, что, возможно, он не безразличен девушке. Если бы на месте Шалля был бы Джонас, он бы был убежден, что Энн к нему проявила интерес еще с самого момента знакомства.

— Он тебе не безразличен, не так ли?