Человеком, закрывающим ворота, оказывается мужчина средних лет. Он долговязый и худощавый, с всклокоченной бородой и нерасчесанными седыми волосами. Несмотря на неряшливый внешний вид, Энн чувствует в его чертах лица интеллект.

— Подождите, пожалуйста, подождите!

Заметив, приближающиеся повозки Энн и Джонаса, мужчина ждет их у полуоткрытых ворот. Доехав до него, Энн останавливает повозку и слезает вниз с места кучера. Она спешит, но это не значит, что можно забыть склонить голову.

— Мне жаль, что мы прибыли так поздно. Вы доктор, который живет здесь?

В ответ на вопрос мужчина кивает.

— Мы путешественники, которые планировали остановиться на перевале чуть дальше этого место. Однако на нас напали дикие вороны, что отняло много времени. Мы никак не успеваем добраться до перевала. Пожалуйста, позвольте нам остаться здесь на ночь.

Хоть это место и называют гостиницей, оно все равно остается личным домом доктора. Если он скажет “нет”, путешественники не смогут остаться там. Энн делает всё возможное, чтобы доктор проявил понимание к их тяжелому положению.

Доктор рассматривает повозку Энн в тусклом свете.

— Действительно, на вас напали дикие вороны. На повозке так много следов от клювов. Вам сильно повезло, что получилось благополучно сбежать.

— Это благодаря ему. Он фея-воин, — Энн обращает взгляд на Шалля, сидящего на кучерском месте.

Доктор следит за ее взглядом и поворачивается к Шаллю.

— Какой красивый фей, — мечтательно говорит он, ковыляя к водительскому сидению. — Редко удается увидеть таких. Он фея-воин? Разве он не компаньон?

Некоторое время доктор не двигается, смотря на Шалля, как зачарованный. Вокруг уже совсем темнеет, вдалеке можно услышать вой волков. Энн теряет терпение, она из последних сил старается держать себя в руках, но…

— Никогда раньше не видел фей, Растрепа?

— Шалль! Что ты сказал?! — Энн бледнеет и покрывается холодным потом.

Действительно, волосы и борода доктора настолько растрепаны, насколько возможно. Да и выглядит он, честно говоря, неряшливо. Однако, если они его рассердят, для них это может плохо кончиться.

Словно очнувшись от сна, доктор несколько раз моргает, после чего смеётся, как будто стыдится самого себя. Он вновь обращается к Энн.

— Нет, извините, это было грубо с моей стороны. Живя в таком месте, редко видишь столь красивые вещи, понимаете? Тем не менее, похоже, что у вас было много неприятностей, да? Проходите, переночуйте здесь. За одного нужно будет заплатить шестьдесят лоз. Вот и все. Если вас устраивает, можете завезти свои повозки и поставить их внутри.

— Большое спасибо! — Энн вытирает холодный пот и с облегчением низко кланяется.

Когда они загоняют повозки, Энн замечает, что внутри стоит еще одна повозка гостей, которые прибыли до них. Она высочайшего качества. Хоть она и немного старая, конструкция выглядит элегантно.

Джонас ставит свою повозку рядом с этой и подходит к Энн.

— Послушай, Энн. Эта повозка высокого класса, — тихо говорит он. — Интересно, является ли гость, который уже здесь, кем-то из знати? Если так, я буду нервничать.

— Возможно, нам придется вести себя наилучшим образом. Особенно Шаллю. Как бы я хотела заставить его придержать язык за зубами, но… — направляясь к двери дома, Энн сурово смотрит на Шалля, идущего рядом с ней. — Шалль, я думала, у меня остановится сердце. Я не могу поверить, что ты назвал доктора Растрепой.

— Верно! — порицательно повышает голос Мифрил, прыгающий за Энн. — Тебе стоит называть его не “Растрепой”, а “Ковылякой”!

— Правильно, не “Растрепа”, а “Ковыляка”... Стойте, так нельзя! — Энн кричит на обоих фей. — И “Растрепа” и “Ковыляка” плохи! Что мы будем делать, если разозлим его и нас выгонят?!

— Он не из тех людей, которые разозлятся из-за такой ерунды, — спокойно отвечает Шалль. — Я это могу сказать просто посмотрев на него. Я видел много разных людей во время своего пребывания на рынке фей, поэтому доверяю своим инстинктам.

— Мне не нужны твои странные “инстинкты”! В любом случае, пожалуйста, прекрати издеваться над людьми.

— Это моя привычка на протяжении многих лет, я не думаю, что получится ее так легко бросить.

Услышав столь прямой ответ, Энн опускает плечи. Кажется, если Шалль говорит что-то, что может разозлить кого-то, у Энн нет другого выбора, кроме как склонить голову и извиниться за него.

Они открывают дверь и заходят в дом. Пройдя через порог, они оказываются в просторной комнате. Вдоль одной из стен стоит смотровой стол. Вдоль другой — стоят три разных по исполнению обеденных стола, сделанных из различных материалов. Кажется, что это комната функционирует одновременно, как смотровая и как столовая. Нет никаких признаков гостей, которые прибыли до них. Возможно, они уже отдыхают в отведенной им комнате.

Доктор провожает Энн и остальных к двери в дальней стене. Пройдя через нее, они видят вертикальный коридор. В одном конце, по всей видимости, кухня, а в другом — ванная комната. С каждой стороны коридора по три двери за которыми находятся комнаты для гостей.

Энн и Джонасу выделяют по одной комнате. В комнате Энн две кровати. Чистая занавеска висит на маленьком окне. Комната выглядит просто, но удобно.

— После того, как уберете свой багаж и немного отдохнете, приходите в столовую. Я подам вам простой суп, — говорит доктор и возвращается в столовую.

У них мало багажа, поэтому он не требует много времени на распаковку. Что еще более важно, желудок Энн издает булькающие звуки. Джонас, кажется, также голоден, потому что он приходит в комнату Энн, чтобы пожаловаться на это. Вскоре они нерешительно заглядывают в столовую.

В столовой доктор поставил на ближайший из столов большую кастрюлю и разливает суп по керамическим тарелкам. За дальним столом сидят двое молодых мужчин.

— Это, должно быть, гости, пришедшие перед нами, — шепчет Джонас. — Одеты они не так уж и нарядно, но…

Двое молодых людей сидят друг напротив друга и играют в карты. Один из них высокий, хорошо сложенный молодой человек. У него неуправляемые каштановые волосы, торчащие во все стороны. Рубашка, брюки и куртка, которые он носит, не экстравагантные, но всё равно хорошо сшиты. Однако, в его глазах есть дикий блеск, который невозможно скрыть изысканным пошивом одежды.

Другой молодой человек имеет экзотичную внешность. Он худой, у него мускулистое телосложение и темная кожа. Его волосы чисто белые, а глаза — серые. Что-то в нем напоминает Энн дикую кошку. Вероятно, он является выходцем из одного из королевств континента. На нем кожаные штаны и жилет, на поясе он носит изогнутый меч.

Энн кажется, что это человек высокого статуса, который путешествует в обычной одежде, и его телохранитель. Или что-то в этом роде.

— О, вот вы где. Идите, суп готов, — подзывает доктор Энн и остальных, когда замечает их, стоящих в двери.

При звуке его голоса двое молодых людей оглядываются на дверь, из-за которой выглядывает голова Энн.

— Садитесь здесь. Я не уверен насчет вкуса, но супа много. Ешьте, сколько захотите.

— Большое спасибо, — вежливо отвечает Энн, после чего все заходят в столовую.

Энн и Джонас садятся за стол, куда доктор поставил большую кастрюлю. Именно тогда Энн замечает, что Шалль, Мифрил и Кэти остаются в стороне.

— Что случилось? — окликает их Энн. — Садитесь, скорей.

При этих словах доктор и двое молодых людей, пришедших раньше, смотрят на Энн с удивлением.

— Что?.. — Энн дергается под тяжестью их взглядов.

— Энн, — шепчет Джонас, — люди обычно не едят вместе с феями.

— Я это делаю.

— Нормальные люди это не делают! Даже если это гостиница доктора, это всё равно гостиница, верно? Если ты скажешь подобное публично, люди подумают, что ты не имеешь здравого смысла.

Услышав это, Энн понимает, что делает что-то, что отклоняется от “здравого смысла”. Однако она также чувствует злость. В чем смысл так унижать фей?

— Если это так называемый “здравый смысл”, мне он не нужен. Я просто хочу поужинать с Шаллем и остальными, — Энн смотрит на доктора. — Во время путешествия мы всегда едим вместе, поэтому я не хочу нарушать традицию. Если вы запретите моим друзьям ужинать вместе со мной, я тоже не буду есть.

— Понятно… Лично я не из тех, кого волнуют подобный вещи, но видишь ли… Здесь есть и другие гости…

Внезапно раздается громкий смех, словно стирающий слова доктора.

— Не волнуйтесь об этом!! Меня такое тоже не беспокоит.

Человек, который говорит, оказывается одним из гостей, пришедших раньше. Это молодой мужчина с каштановыми волосами. Смеясь, он машет Энн своей большой рукой.

— Скажите, мисс, как Вас зовут?

— Я Энн. Энн Хэлфорд.

— Я Хью. Не стесняйся, Энн, пригласи своих фей ко столу.

— Спасибо.

Его непринужденное поведение и веселая улыбка разряжают ситуацию. Феи выглядят озадаченными происходящим, но Энн приглашает их к себе за стол. Когда Энн и остальные начинают есть суп, молодой человек, назвавшийся Хью, собирает игральные карты. Затем он поворачивается к Энн.

— Откуда вы взялись, ребята? С какой целью вы едете по столь опасной дороге?

— Он, Джонас, из деревни Ноксберри. Я не останавливалась ни в одном месте с самого рождения, поэтому не могу сказать, откуда я. Мы едем в Льюисон.

— Мы планируем принять участие в ярмарке кондитерских изделий, — Джонас хвастливо выпрямляет спину и выпячивает грудь. — Мы кондитеры по серебряному сахару.

— Ох, так вы сахарные кондитеры! Но вы довольно расточительны для обычных ремесленников, не так ли? Путешествовать с двумя рабочими феями и феей-компаньоном затратно…

Хью встает, ухмыляясь. Он подходит к Шаллю внимательно всматривается в его лицо.

— Хм, похоже, он дорогой. Чей это фей?

Шалль держит тарелку с супом двумя руками и молча ест. Однако, он на мгновение одаривает Хью острым взглядом.

— Я купила Шалля. Он не фея-компаньон, а фея-воин. Он мой сопровождающий.

— Фея-воин? Ты врешь. Тебе не нужно смущаться. Для девушки твоего возраста вполне естественно желание путешествовать в сопровождении фея, выглядящего вот так. Ты влюбилась в него с первого взгляда и поэтому купила?

Энн знает, что над ней насмехаются. Однако ее смущение внезапно злит ее.

— Это не так.

— Не красней, не красней! Говорю тебе, я понимаю, как это бывает. Так что тебе не нужно лгать.

— Это не ложь! — громко отвечает Энн.

— Тогда Шалль докажет это? — глаза Хью сияют.

Он смотрит на сопровождающего его молодого человека и делает шаг назад. Молодой человек, который до сих пор вел себя так тихо, словно он полностью стер свое присутствие, реагирует на сигнал Хью. Он внезапно одним плавным движением достает меч из ножен и опрокидывает стул. Мужчина похож на охотничью собаку. Он приседает и быстро бежит. Меч летит в сторону Шалля.

— Шалль!

Еще до крика Энн, Шалль уже встает на ноги и отпрыгивает назад. Прежде чем второй взмах меча ударяет в его сторону, в руке Шалля материализуется серебристо-белый меч. Шалль использует его, чтобы отразить атаку. Мечи сталкиваются и удар пронзает воздух громким звуком.

— Не так уж и плохо, — невыразительно бормочет темнокожий молодой человек.

Уголки губ Шалля приподнимаются в слабой улыбке.

— Ты хочешь умереть? — шепчет он своему противнику.

— К сожалению, я не настолько слаб.

Раздается скрежет двух мечей друг о друга. Силы мужчин равны, поэтому ни один из них не может и двинуться.

— Понятно… Он действительно фея-воин, — говорит Хью с ноткой удивления, после чего ухмыляется. — Хватит, Салим. Опусти свой меч.

Молодой человек, которого зовут Салим, действует согласно приказу и сразу же опускает меч. Шалль пожимает плечами и следует его примеру.

— Что ты делаешь, ты… ты огромный идиот!! — придя в себя, Энн встает и не думая хватает Хью за ворот рубашки. — Если на моем спутнике будет хоть царапина, тебе это не сойдет с рук!

— Извини, извини, — голос Хью не выражает и малейшего раскаяния. — Не злись так. Я просто не мог поверить, что у тебя такая прекрасная фея-воин. Мне захотелось проверить его и посмотреть на него в действии.

— Поэтому ты подумал, что делать что-то подобное — хорошая идея?!

— Нет, нет. Вот почему я извиняюсь, понимаешь? Чтобы компенсировать моральный ущерб, я оплачу ваше проживание здесь.

— Ты действительно думаешь, что сможешь так легко!... Ах… Оплатишь наше проживание? Серьезно? — сама того не осознавая, Энн ослабляет хватку на его рубашке.

За последние полгода Энн потратила немало средств на медицинское обслуживание Эммы. Более того, Энн не уверена, сколько денег она сможет заработать самостоятельно. Она потратила большую часть своих сбережений за последние шесть месяцев, а то немногое, что осталось, ушло на покупку Шалля. Если они заплатят здесь за проживание, Энн останется почти без гроша. Предложение Хью чрезвычайно привлекательное.

— На одного, двух, трех… пять человек по шестьдесят лоз на человека, выходит… три кресса, да? Это довольно много для подарка в качестве извинения.

— Что?! Но ты же сам это предложил!

— Думаю, ты права, но… Вы же сказали, что вы сахарные кондитеры, да? Пускай каждый из вас сделает мне по скульптуре. Если вы сделаете это, я оплачу проживание за пятерых. Размером они должны быть не больше кулака. Обычно за сахарное изделие такого размера можно получить не больше десяти лоз, а здесь вы заработаете целых три кресса. Выгодная сделка?

Манера говорить Хью вызывает у Энн ощущение, словно он играет с ними. Однако, перспектива не платить за проживание привлекательна. Энн поворачивается к Джонасу. Тот кивает.

— Я не против, Энн.

По какой-то причине Джонас кажется счастливым. Энн поворачивается к Хью, хоть всё ещё сердится.

— Хорошо. Мы сделаем скульптуры, но взамен ты обязательно оплатишь наше проживание.

— Хочешь, чтобы я встал на одно колено и поклялся?

— Мне не нужна не искренняя клятва. В любом случае, просто подожди немного, пока мы не закончим ужин.

После ужина Энн идет вместе с Джонасом к повозке, чтобы взять серебряный сахар. Зайдя в фургон, Энн видит пять бочек, стоящих вдоль стены. Одна из них пуста, другая заполнена серебряным сахаром на две трети. Остальные три заполнены сахаром до самых краев. Участники ярмарки кондитерских изделий должны предоставить не только по готовой скульптуре, подходящей для торжества, но и три бочки серебряного сахара. Причина заключается в том, что кондитеру важно иметь способности в изготовлении высококачественного серебряного сахара. Энн занимается переработкой сахарных яблок с тех пор, как ей было десять лет.

— Эти три бочки мы не можем использовать, но двух третей хватит с лихвой, даже если мы решим изготовить десять маленьких фигур. Ещё останется сахар на изделие для ярмарки, — бормочет Энн, открывая крышку бочки.

Она наполняет каменную чашу серебряным сахаром и протягивает ее Джонасу. После этого она наполняет еще одну чашу и выходит из фургона. Энн всё ещё не может понять, почему Джонас выглядит так счастливо.

— Джонас, чем ты так взволнован?

— Это довольно интересно.

— Я не могу избавиться от ощущение, что он смеется над нами.

— Несмотря на это, демонстрировать свои навыки перед другими — это то, чем мы можем гордиться, не так ли?

— Полагаю, ты прав…

— Конечно. Я уверен в своих силах. Я расскажу тебе, но ты должна держать это в секрете. Есть большая вероятность, что меня порекомендуют в качестве следующего главы мастерской Редклиффа. Нынешний глава мой дальний родственник, он смотрел одну из моих скульптур. Кажется, я заинтересовал его. Но для того, чтобы стать главой мастерской, сначала мне нужно стать мастером серебряного сахара…

Существует три основные мастерские сахарных кондитеров: мастерская Меркьюри, мастерская Пейджа и мастерская Редклиффа. Если кондитер по серебряному сахару не входит ни в одну из мастерских, он столкнется с сопротивлением и трудностями при получении сахарных яблок, которые нужны для производства серебряного сахара. Вот почему большинство кондитеров предпочитают присоединяться к мастерским. Естественно, поскольку мастерские конкурируют друг с другом, время от времени между ними случаются распри.

Мама Энн, Эмма, не принадлежала ни к одной из мастерских. Ей не нравилось то, как мастерские действовали, поэтому она много работала, сама добывала сахарные яблоки и продавала сахарные кондитерские изделия.

Судя по тому, как Джонас с гордостью сообщил эту новость, Энн чувствует, что его мировоззрение и ценности полностью отличаются от ее собственных. Однако их желание стать мастерами серебряного сахара одинаково.

— Значит, ты тоже хочешь стать мастером серебряного сахара? Почему бы тебе не попробовать принять участие в ярмарке этого года?

— Нет, я… Я участвовал и в прошлом году, и в позапрошлом, и до сих пор у меня не получилось стать мастером серебряного сахара. В этом году я хочу просто посмотреть. Но в долгосрочной перспективе я точно стану мастером серебряного сахара. Если у меня не получится, я не смогу стать главой мастерской Редклиффа. А если я не смогу стать главой мастерской, у меня не получится стать виконтом Серебряного Сахара.

При этих словах глаза Энн расширяются от удивления.

— Джонас, ты хочешь стать виконтом Серебряного Сахара?

Виконт Серебряного Сахара… Это особенный человек среди всех ремесленников по серебряному сахару, которого сам король выбирает в качестве личного кондитера королевской семьи. Такому кондитеру присваивают титул виконта, который держится за ним на протяжении одного поколения. Каждая мастерская производителей серебряных сахарных изделий должна подчиняться виконту Серебряного Сахара. Неподчинение приказам виконта будет расценено, как неподчинение королю. Виконт Серебряного Сахара — наивысшее звание, которое может получить кондитер по серебряному сахару.

— Да, я хочу. То есть, нет. Я обязательно стану виконтом Серебряного Сахара. Ведь даже такой простолюдин, как я, сможет стать аристократом, верно? Так, Энн…

Джонас внезапно останавливается. Следуя его примеру, Энн встает рядом с ним.

— Ты хочешь выйти за меня замуж? Я стану мастером серебряного сахара, а после и виконтом. Я обещаю тебе счастливую жизнь.

Луна выглядывает из-за облаков. Энн ясно видит лицо Джонаса. Она должна была быть в восторге от этих слов, но, как бы она не старалась представить себе счастливую жизнь с Джонасом, она не может. Даже смотря на его красивое лицо и слыша эти слова… Её сердце начинает биться быстрее. Вместо Джонаса в ее мыслях внезапно появляется фигура, принадлежащая Шаллю. Энн удивляется, что вспоминает его лицо в такой момент.

— Мне очень жаль, Джонас. Давай отложим этот разговор на потом.

Когда они заходят в дом, Хью сидит за столом и ждет их. Напротив него стоят два стула. Салим, доктор и феи находятся за его спиной, словно зрители.

— Хорошо. Садитесь на стулья. Я хочу, чтобы вы сделали свои изделия передо мной.

На столе стоит по две ёмкости с водой для каждого из них, одна глубокая и одна маленькая. Также лежат две разделочные доски, выглядящие так, словно их одолжили с кухни. Глядя на разложенные предметы, Энн хмурит брови и садится на стул.

— Нет необходимости добавлять цвет. Форму изделий выбирайте сами.

— Могу я сначала задать вопрос? — Энн пристально смотрит на Хью.

— Какой?

— Кто ты? Ты бы не смог подготовить всё необходимое, если бы сам не делал сахарные скульптуры. Может быть, ты тоже сахарный кондитер? Ты будешь участвовать в ярмарке сахарных кондитерских изделий?

— Если ты хочешь, чтобы я заплатил за твое проживание, молчи и делай сахарную скульптуру, Энн, — злобно улыбается Хью.

— Ну… Думаю, это не так важно, пока ты платишь за наше жилье.

Энн выливает воду из глубокой емкости в каменную чашу с серебряным сахаром. Джонас рядом с ней делает тоже самое. Добавив в серебряный сахар воду, Энн начинает его месить. Сахар превращается в мягкое, похожее на глину, вещество. Обычно в этот момент его смешивают с цветным порошком, чтобы изменить цвет. Однако на этот раз цвет сахарному изделию не требуется.

Энн перекладывает похожее на глину вещество на разделочную доску и продолжает месить его. Поскольку никаких инструментов для придания формы не подготовлено, у нее нет выбора, кроме как выполнить работу кончиками пальцев. Серебряный сахар легко плавится при нагревании, поэтому работая с ним, приходится охлаждать пальцы в холодной воде и действовать быстро.

Энн охлаждает пальцы в холодной воде, стоявшей на столе. Говорят, что движения сахарного кондитера похожи по ловкости на руки уличного фокусника. Они двигаются мягко и плавно.

Но какую форму придать сахару? Энн ломает голову над этим вопросом, замешивая серебряный сахар. Чтобы сделала мама на ее месте? Если бы это была Эмма, она бы, вероятно, постаралась обыграть белый цвет и сделать что-то, чему он свойственен. Эмма любила растительные мотивы, поэтому она сделала бы белый цветок.

Приняв решение, Энн вспоминает форму цветов, которые Эмма часто делала. Кончиками пальцев Энн лепит форму цветочных лепестков. Соединяя их вместе, она образует цветок.

Джонас делает кота, который может поместиться на ладони. Кажется, словно он пытается продемонстрировать свое мастерство через изящные изгибы кошачьего хвоста.

— То, что делает господин Джонас, действительно невероятно… — шепчет Кэти, наблюдая за котом, принимающим форму под кончиками пальцев Джонаса.

Работа занимает мало времени. Они вместе заканчивают ее и одновременно поднимают лица.

— Сделали? Оба?

На вопрос Хью, Джонас уверенно кивает и указывает пальцем на свою разделочную доску.

— Готово.

— Я тоже закончила, — Энн располагает свое изделие на разделочной доске.

Хью по очереди берет разделочные доски, чтобы рассмотреть работы получше, но делает он это лишь несколько мгновений, после чего тихо смеется.

— Вы оба довольно опытны. Вы далеко не начинающие ремесленники.

Энн и Джонас смотрят друг на друга и улыбаются. Однако, в следующий же момент обе фигуры рассыпаются под кулаками Хью. Энн и Джонас возмущенно протестуют происходящему.

— Что ты делаешь?!

— На них было больно смотреть, поэтому я сломал их, — Хью строго смотрит на них. — Джонас, ты опытен, но это всё. Только потому что у тебя есть достаточно навыков, ты довольствуешься лишь показухой — в этом нет никакой изобретательности. Энн, ты была лучше Джонаса, но что это было? Ты просто скопировала в точности чужую работу. Нет никакой привлекательности в изделии, которое просто красивое. Смогут ли ваши скульптуры принести мне удачу или продлить жизнь феи? Если это лучшее, на что вы способны, вы оба далеки от получения звания мастера по серебряному сахару.

И Джонас и Энн хотят было протестовать тому, что произошло, но они не решаются публично заявить о своем недовольстве. Энн чувствует себя так, словно их нее выбили весь дух. Хью точно нашел слабость, которую Энн бессознательно ощущала в своем изделии. Джонас, должно быть, чувствует тоже самое. У него печальное выражение лица.

— Я всё равно оставлю сахар себе. Он мне еще понадобится, — Хью кладет разбросанные куски сахарных скульптур в чашу, которая стоит у него под рукой, и встает. — Ну, я пойду спать. Нам завтра рано вставать. Пойдем, Салим. Увидимся позже, Энн, Джонас. Это было хорошим развлечением, мне было весело.

В сопровождении Салима Хью выходит из комнаты. Доктор выглядит ошеломленным. Кэти подбегает к Джонасу, который стоит неподвижно.

— О чём думал этот человек?! — она кричит высоким голосом. Кэти запрыгивает на стол и гладит руку Джонаса. — Господин Джонас, не из-за чего расстраиваться. Вы не должны воспринимать слова этого странного человека всерьез…

— Я думаю, что он прав… — Джонас горько улыбается и смотрит на Энн. — Прости, Энн, я… я возвращаюсь в свою комнату.

— Я тоже… Я тоже пойду в свою комнату!

Энн убегает. Как унизительно. Ей стыдно за себя.

☼☼☼

Видя, как Энн убегает, Шалль вздыхает, после чего он медленно идет вслед за ней, собираясь также вернуться в комнату.

— Эй, Шалль фен Шалль! Ты действительно собираешься пойти в комнату?! — в ужасе кричит Мифрил.

— Да, — повернувшись отвечает Шалль.

— Тебе следует остановиться!

— Чего плохого в том, чтобы пойти в комнату?

— После того, как Энн сказали подобные вещи, ей очень больно. Должно быть, она даже расплакалась, понимаешь?! Если не быть с ней осторожным, она может впасть в ярость! Когда ты небрежно покажешь свое лицо там, она может тебя даже возненавидеть.

— Мне всё равно.

— Н-ну, я не пойду. Сегодня я лягу спать здесь, в столовой.

— Делай, что хочешь.

На обратном пути в комнату Шалль приходит к выводу, что решение Хью было правильным. Глядя на работу Энн, Шалль чувствовал тоже самое. Должно быть, сама Энн тоже. Наверное, поэтому ей так больно.

Когда он открывает дверь, внутри комнаты оказывается темно. Энн лежит на кровати, свернувшись калачиком под одеялом и натянув его на голову.

Шалль садится на соседнюю с Энн кровать и смотрит на комок одеяла. Она похожа на гусеницу. Глядя на Энн в таком состоянии Шалль внезапно вспоминает Лиз. Когда Лиз была маленькой… Она дулась, плакала и часто сворачивалась клубочком под одеялом. Сколько лет ей тогда было? Девять или десять? Когда она стала старше, она перестала так делать.

Шалль еще раз смотрит на гусеницу перед собой. Этой девочке правда пятнадцать лет? Даже после того, как ей исполнилось пятнадцать, она сохраняет некоторую незрелость. Причина, вероятно, заключается в том, что до сих пор она жила счастливо под защитой мастери. Думая об этом, у Шалля возникает ощущение, словно он видит перед собой яркий свет. Есть что-то очаровательное в том, чтобы видеть, как Энн, которая настаивает на том, что она взрослая, ведет себя как десятилетний ребенок. Шалль слегка усмехается.

— Что смешного?! — тут же садится Энн. — Ты действительно считаешь, что когда кому-то плохо — это смешно?!

Глаза Энн ярко-красные, в их уголках стоят слёзы. Они переливаются под светом луны, льющимся из окна. Кажется, что она изо всех сил старается удержаться и не расплакаться. Её лицо, когда она прикусывает губу, сдерживая слезы, становится еще более детским. Он знает, что не должен этого делать, но не может себя сдержать и издает звук, похожий на “Пфф!”. Шалль в испуге закрывает свой рот обеими руками.

— Что?! Почему ты смеешься, когда смотришь на мое лицо?! Должно быть такое пугало, как я, просто уродливо. От грусти и слез, мое лицо становится еще смешней. Всю мою жизнь надо мной будут насмехаться люди с красивыми лицами, как у тебя! — Энн кричит, после чего драматично утыкается лицом в подушку.

Это было непростительно грубо по отношению к Энн, которая была обижена и сильно возмущена, но по какой-то причине настроение Шалля остается чрезвычайно умиротворенным. Кажется, словно он вспомнил что-то, о чем давно забыл. “Точно. Когда я впервые встретил Лиз, у нее были волосы такого же цвета. Я совсем забыл”, — Шалль пересаживается на кровать Энн и бессознательно берет прядь ее волос, лежащую на простыне.

— Над тобой не будут смеяться всю твою жизнь. Люди отличаются от нас. Вы постоянно меняетесь… Примерно через три года ты станешь потрясающей красавицей. Твои волосы станут светло-русыми и будут блестеть на свету. В то время не будет никого, кто назовет тебя пугалом. Твое мастерство в изготовлении сахарных изделий тоже изменится. То, что сказал Хью, правда, но нет необходимости принимать это близко к сердцу.

Энн медленно поворачивает свою голову на подушке, показывая Шаллю лишь половину своего лица.

— Что касается изготовления сахарных изделий, я буду еще больше оттачивать свои навыки. Я определенно стану лучше, вот увидишь. Если это то, чего я могу добиться упорным трудом, я сделаю это. Но мне не нужно, чтобы ты утешал меня очевидной ложью, говоря, что я стану красавицей.

— Это не ложь, — Шалль опускает глаза на прядь волос в своей руке. — Когда я родился… Первым, что я увидел, был человеческий ребенок. Пятилетняя девочка. У нее были волосы такого же цвета. Кажется, я родился под ее взглядом.

Это воспоминание из далекого прошлого. По какой-то причине, Шалль ловит себя на мысли о том, что сам хочет попробовать рассказать его вслух. Где-то внутри него теплится что-то вроде мимолетной надежды на то, что он может вернуть к жизни то, что потерял.

Когда Шалль начинает рассказывать историю, лицо Энн становится потрясенным.

— Девочку звали Элизабет… Лиз. Она была дочерью аристократа и в силу обстоятельств жила в уединении от общества. Она была юна и ничего не знала о мире. Так что, похоже, она неправильно поняла меня и приняла за своего старшего брата. Она забрала меня в свой замок и спрятала там.

Энн отрывает лицо от подушки и вновь садится на кровати. Прядь волос, которую держал Шалль, выскальзывает из его пальцев. Он сжимает пустую руку в кулак и смотрит на него.

— После этого мы были вместе. По прошествии пятнадцати лет волосы Лиз стали светлыми, а веснушки исчезли. Она стала красивой молодой женщиной. Так что я знаю, о чем говорю. Ты изменишься также, как изменилась Лиз.

— Что случилось после?

Услышав вопрос, Шалль поднимает лицо.

— После этого Лиз всегда была с тобой? Почему ты не с ней сейчас?

Шалль закрывает глаза. При этом вопросе боль пронзает его грудь. А ведь прошло уже около ста лет…

— После… Она умерла. Ее убили. Те, кто убил ее, были людьми.

После этих слов Энн опускает голову. Её рука нежно касается кулака Шалля.

— Мне очень жаль…

Шалль не понимает, за что извиняется Энн. Возможно, ее чувство вины вызвано тем, что она заставила его говорить о таких болезненных воспоминаниях. Либо это из-за того, что она чувствует свою вину, как собрат тех людей, что совершили это страшное преступление. Единственное, в чем уверен Шалль — у Энн теплое сердце.

Шалль слегка качает головой и встает. Рука Энн соскальзывает с его кулака. Он слишком много рассказал ей.

— А теперь спи, Пугало, — тихо бросает он через плечо.

Воспоминания — это просто воспоминания. Они никогда не вернуться к жизни.

☼☼☼

Когда Энн просыпается на следующее утро, оказывается, что Хью уже уехал. Кажется, он отбыл еще до рассвета, но он оплатил их проживание, как и обещал. Интересно, какая истинная личностью Хью? Энн не слишком глубоко задумывается над этим вопросом. Кроме того, шок от его слов почти прошел. Энн сейчас больше занимают мысли о фрагментах прошлого Шалля, которые он открыл ей. Они глубоким эхом отзываются в ее груди.

После отъезда из гостиницы проходит три дня. Ни бандиты, ни дикие звери не нападают на них. Всё это время Энн только и делает, что поглядывает на Шалля, который сидит рядом с ней.

Шалль сказал, что не может дружить с человеком, но когда он только родился, он открыл свое сердце человеческой девушке. Шалль сказал, что они были вместе пятнадцать лет. Это ровно столько, сколько Энн провела со своей матерью. Возможно, эта девушка, Лиз, была для Шалля семьей. И он потерял ее от рук людей. Вовремя того разговора у Энн защемило в груди, когда она увидела, как он закрывает глаза с печальным выражением лица. Шалль открыл свое сердце человеку и те, кто заставил его стать столь холодным, тоже были людьми.

“Жаль, что нет магии, с помощью которой можно было бы растопить его сердце”, — всю дорогу Энн думает только об этом, краем глаза посматривая на лицо Шалля.

Идет седьмой день с тех пор, как они заехали на Кровавый тракт. Они преодолели две трети пути. Опуская железные ворота на очередном перевале, Энн удивляется тому, что они уже успели проехать так много.

На перевале они быстро ужинают. Энн съедает простой суп и яблоко. Ужин Джонаса, как обычно роскошный. На протяжении всего путешествия он пытается предложить Энн поделиться с ней, но она каждый раз отказывается. Привыкать к роскоши в дороге опасно. Никогда не знаешь, что может случиться во время путешествия, поэтому важно брать с собой, как можно больше еды, и использовать ее экономно.

Вскоре Джонас и Кэти скрываются в своей повозке.

Мифрил к этому дню наконец-то перестал настаивать на том, чтобы Энн позволила ему “вернуть должок”. Однако в течении дня он сидел на кучерском сидении с деловитым выражением лица. Сегодня вечером он собрал травы и соорудил себе из них постель на крыше повозки. Сразу после ужина он старательно застелил ее и улегся. Уже сейчас оттуда доносится храп.

Энн всё ещё не может придумать, о какой услуге можно попросить Мифрила, чтобы она его удовлетворила. Он, вероятно, будет вечно ходить за ней по пятам, пока она не сможет что-нибудь придумать. Энн уже привыкла к пронзительному голосу Мифрила. Загадочным образом, его высокомерие даже стало казаться ей милым.

Энн сидит у костра вместе с Шаллем и собирается ложится спать. Шалль кладет яблоко на ладонь и начинает его есть. На поверхности яблока в его руке появляются морщины, после чего оно с треском взрывается и тает в воздухе. Сколько бы Энн не видела, как питаются феи, ей это все ещё кажется загадочным.

— Сегодня вечером довольно холодно, да? Как и ожидалось, чем ближе зима, тем холоднее становится. Ты не замерз?

— Мы не чувствуем холода, как люди.

— Хм, это удобно, — Энн чихает. Ей действительно холодно.

— Ты не ляжешь спать в фургоне? — Шалль смотрит на повозку Джонаса. — Тебе следует спать в теплом месте, как этот мальчик.

Энн вытаскивает одеяло из-под кучерского сидения и, слегка покачав головой, идет обратно к огню.

— Я не знаю, для чего предназначена повозка Джонаса, но моя — это мастерская по изготовлению сахарных изделий. Это священное место. Я не могу там спать. Ни мама, ни я ни разу в ней не спали. Зимой мы останавливались в гостиницах. Мама часто говорила, что “сахарные скульптуры — это священная пища, поэтому места, где они создаются, и люди, которые их создают, должны быть чисты”.

— Похоже, твоя мать была прекрасным кондитером, — отвечает Шалль, смотря на пламя.

Услышав это, Энн вспоминает лицо Эммы. Ее охватывает чувство всепоглощающей печали.

— Да, она действительно был такой.

Этой ночью, как бы Энн не старалась, она не может заснуть. “Так одиноко… — это чувство переполняет ее сердце, подобно бесчисленному количеству мыльных пузерей. — Интересно, чувствует ли Шалль тоже самое?”.

Энн в сотый раз переворачивается на другой бок и смотрит на Шалля. Он лежит в пяти-шести шагах от неё. Энн хочется сократить это расстояние.

“Он спит?... Или, может, он закрыл глаза и о чем-то думает? Я хочу поговорить”, — Энн испытывает непреодолимое желание протянуть руку и дотронуться до его крыла, распростертого на траве. Она слегка приподнимается и протягивают руку, но Энн сомневается. Она знает, что Шалль скажет, если она дотронется до его крыла, пока он спит. Он наверняка придет в ярость от того, что его драгоценное оставшееся крыло тронуто человеком.

В этот момент Энн внезапно вспоминает о сахарном изделии. Она обещала сделать его Шаллю, но появился Мифрил, и она совершенно забыла об этом. Поскольку Энн всё равно не может уснуть, она решает сделать обещанную сахарную скульптуру. Энн надеется, что она хоть немного согреет сердце Шалля.

Энн открывает задние дверцы фургона и заходит внутрь. Лунный свет льется в окна. Полагаясь на него, Энн проводит рукой по холодному каменному рабочему столу. Она поглаживает аккуратно разложенные деревянные лопатки. Эмма была здесь. Все те вещи, до которых она касалась, безмолвно покоятся в этом месте. Что-то проникает в уши Энн вместе с тишиной и заставляет ее сердце учащенно биться. Покачав головой, Энн поворачивается к бочкам с серебряным сахаром.

— Мы сделали сахарные изделия для Хью, но серебряного сахара должно остаться еще много. Наверное, я могу приготовить две или три скульптуры для Шалля, — шепча это, Энн открывает крышку бочки. — Что?

Энн уверена, что бочка, которую она открыла, должна была быть полной больше, чем на половину. Но она совершенно пуста. Возможно, по ошибке Энн открыла уже пустую? Думая об этом, она заглядывает в соседнюю бочку, но та также оказывается пустой.

— Ч-что?... — Энн поражена, ее сердцебиение учащается еще сильней.

Одну за другой она открывает остальные три бочки, которые оказываются полны до краев. Из пяти две пустые. Серебряный сахар, предназначенный для изготовления сахарной скульптуры на ярмарку сахарных изделий, исчез.