Когда Гарос чувствовал опасность, его первой мыслью всегда было устранить источник угрозы.

Больше всего ему хотелось этой же ночью, под прикрытием тьмы, внезапно ударить, как он уже делал против гоблинских племён, — стремительным рейдом уничтожить войска Чёрных Скал, расквартированные на нефтяных промыслах. Ликвидировать этот «потенциальный риск» за один заход, без пауз.

К сожалению, Гарос прекрасно понимал, что в открытом столкновении с войсками Чёрных Скал он не соперник. Такой налёт обернулся бы для него верной гибелью. Поэтому оставалось искать другие способы снизить угрозу.

Например, сменить место, и сжечь старую стоянку, уничтожив все следы.

Ему казалось, что он уже почти впадает в паранойю, чересчур заботясь о собственной безопасности, но он знал — в этой полной опасностей пустоши осторожность необходима.

Шагать по льду, чтобы добраться до противоположного берега.

«Когда-нибудь я стану достаточно силён, чтобы больше не жить, постоянно оглядываясь, — думал он. — И тогда, даже если весь мир станет моим врагом, я не отступлю. Я обращу его в пепел, сотру в прах».

Он ещё раз обернулся. На горизонте, в ночной тьме, как гигантский факел горели Тсуговые Холмы. И после короткой паузы он взмахнул крыльями, догоняя Саманту и Мобеля.

Увидев, что Мобель несёт тушу Землероя-многоножки, Гарос на миг задумался, а затем приказал бросить и полностью уничтожить её. Хоть и жаль, но он не знал, нет ли в этой машине системы слежения. Раз нельзя забрать — лучше разрушить.

Время текло.

Через три дня, ранним утром, солнечный свет лег на выжженную землю Тсуговых Холмов.

Вместе с рассветом сюда прибыла и группа непрошеных гостей.

Железные копыта боевых горных баранов, защищённых каменными доспехами, ступали по обугленной почве. На броне находилсоь клеймо в виде боевого молота, знак Третьего полка тяжёлой кавалерии Чёрных Скал.

Во главе отряда двигался огромный боевой голем.

Восьмиметровый, почти такой же широкий, как и высокий, он был человекоподобным, но куда массивнее. Толстые плиты брони, густо покрытые замысловатыми, похожими на кровеносные сосуды, рунами. Внутри гудел алхимический двигатель, и по этим «сосудам» струился призрачный голубой свет, словно кровь.

На плече древним языком дварфов было выгравировано его имя — «Гнев Земли».

Он выглядел как чудовищно увеличенный дварф: приземистый, тяжёлый, незыблемый. По сравнению с ним гигантские шахтные големы-бурильщики казались тонкими, как сухие стебли. Разница в силе между ними была ещё больше — «Гнев Земли» мог сразиться с молодым драконом на равных.

Сейчас прибыл только один такой голем. На промыслах оставалось ещё несколько, а также машины других моделей.

Земля заскрежетала, вздымаясь, и из-под неё выбрались Землерои-многоножки. Среди них был один, на корпусе которого ещё виднелись следы повреждений от недавней схватки в Тсуговых Холмах — тот самый, что тогда сумел уйти под землю.

Машина подняла треугольную «голову» и слегка покачала ею в сторону, указывая на место.

— Здесь. Здесь обитает детёныш дракона, из-за которого мы потеряли часть нефти, и который уничтожил двух Землероев, — сказал один из дварфов, похлопав машину по корпусу.

Это был бородатый алхимик по имени Грони Огнещип. Его медная борода свисала до груди, перехваченная железным кольцом, а могучие руки были словно высечены из камня.

Рядом стоял предводитель кавалеристов — Олаф Боевой Молот, высокий для дварфа (около метра шестидесяти), с половиной лица, изуродованной ожогом. Этот шрам он получил пять лет назад в схватке с чудовищем.

Олаф сплюнул на землю, прожёг в золе крошечную ямку и обвёл взглядом выжженную равнину.

— Это не природный пожар. Этот мелкий дракон выжёг всё чище, чем огненный эль в «Глубинной Пивоварне», — хмыкнул он.

Его доспехи были выкованы из стали и железа, покрыты рунами. Под ними перекатывались тугие, как канаты, мускулы, пронизанные вздутыми венами.

Дварфы всегда славились силой: при равном уровне мастерства они почти всегда превосходили людей в поединке.

Олаф потянулся за флягой, но невидимая сила запечатала горлышко, не дав пролиться ни капле.

Грони бросил на него взгляд:

— Олаф, вчера в лагере ты осушил три бочки эля и спустил всё жалованье в карты. Сегодня у нас дело, оставь свою жажду на потом.

Поглаживая бороду, он добавил:

— По данным от Землероя, здесь были два молодых дракона, красный, и, похоже, красно-железный полукровка. Большинство детёнышей злобных драконов надменны и беспечны. Этот оказался на удивление осторожным.

— Красный дракон, говоришь? — оскалился Олаф. — Его яйца настаивают на эль, который даёт силу. Полукровка, думаю, тоже подойдёт. Я бы попробовал. (П.П я не совсем понял о каких яйцах тут говорится, поэтому оставлю это вашей фантазии)

Грони покачал головой:

— Не всё так просто. — Он стряхнул бороду, и из неё вылетела стайка крошечных механических пчёл. Разделившись, они разлетелись над выжженной землёй, обследуя местность.

Кавалеристы и големы тоже двинулись вперёд, выискивая следы драконьего пребывания.

Служба на нефтяных промыслах давала им стабильное жалованье, но поймать молодого дракона — это была бы редкая удача и огромная прибыль, достаточная, чтобы купить горы эля.

Однако до самого вечера поиски ничего не дали. Луна поднялась, озарив пепелище холодным светом.

— Уходим, — буркнул Олаф. — Потратили время зря.

— Погоди, — остановил его Грони.

Пчёлы вернулись, держа крошечную тёмно-серую чешуйку.

— Он был осторожен, но даже пожар не уничтожает всего. Эта чешуйка, возможно, позволит мне определить общее направление, куда он ушёл, — сказал алхимик.

Олаф громко расхохотался, плеснул эль из кружки на землю:

— За тебя, хитрый дракончик! Пью заранее за то, что твои кости станут моей трубкой, а яйца — моим укрепляющим элем!

Это был древний обычай Чёрных Скал — перед боем поднимать тост за врага.

— Быстрее, укажи путь, — нетерпеливо потребовал он.

— Я сказал «возможно», — напомнил Грони. — Это не точный указатель, и потребуется время. Успеха я не гарантирую.

— Тогда зачем болтать?! — рявкнул Олаф и, развернувшись, скомандовал: — Все, назад!

Под лунным светом отряд дварфов вернулся к промыслам.

А Грони, убрав чешуйку в карман, задумчиво посмотрел на неё, словно запоминая каждую грань.