Позолоченный алтарь, покрытый плесенью. Сломанное распятие. Витражи с трещинами, словно паутина.

Старое, обветшалое здание, едва сохраняющее подобие церкви.

Посреди этого всего Бэлтейн, неожиданно погружённая в молитву, сидела, словно вне времени.

— Господи… Святой Господи… Молю, прости грехи мои… Узри сего жалкого агнца и помилуй…

Её песнопение звучало безупречно чисто, но в каждом слоге, в каждом трепете голоса читалось смущение, которое она никак не могла подавить.

Это была своего рода борьба.

Если бы она не сосредоточилась на благочестивой молитве, воспоминания о прошлой ночи, прилипшие к её векам, словно смола, поглотили бы её целиком.

То, чего она всегда избегала. То, что считала легкомысленным, неуместным, а некогда даже — низменным грехом.

И всё же теперь она сама стала участницей этого.

И как могла Бэлтейн, прожившая всю жизнь как монахиня, принять это?

Тем более, что этот человек был благодетелем её жизни, которому она не могла отплатить даже собственной жизнью, и был выбран ею как единственный защитник её кровного родственника.

Даже если всё это затеяла её младшая сестра…

Факт оставался фактом: монахиня, призванная хранить чистоту, переступила грань с другим служителем веры.

— Го-осподи…

Уже приближался полдень, но отголоски того деяния всё ещё жили в её теле.

Маленькая церковь, расположенная буквально в двух шагах от их гостиницы.

Даже путь сюда дался ей нелегко.

Тело пылало, будто она перебрала хмельного, а дикая боль в пояснице не позволяла и шагу ступить без посоха.

Она слышала, что боль после лишения невинности на второй день бывает хуже, чем в сам момент, но чтобы настолько…

Казалось, каждую клеточку её тела вывернули наизнанку, а ум, обычно ясный и собранный, теперь был похож на бурлящий котёл.

Разве такое возможно — чтобы после первого раза тело ныло так, будто её разобрали и собрали заново? Разве так бывает не только в похабных романах?

Бэлтейн больше не могла понять, какие из её знаний о плотских утехах были правдой, а какие — ложью.

Но сейчас её мучило не это.

— У-у-у…

В отличие от смутных, но ярких воспоминаний о прошлой ночи, перед её глазами, едва она их открыла, встал совершенно отчётливый образ.

Не хрупкое детское тело, а зрелое, твёрдое, мужское.

Сохранившее лёгкий отзвук юности, но уже с чёткими, мощными мышцами, проступающими под гладкой кожей. Эти чувственные изгибы заставили её непроизвольно сглотнуть.

Первый в её жизни настоящий вид обнажённого мужчины.

Хорошо, что она поспешно притворилась спящей в тот момент, когда Лейджис проснулся.

— Господи… Избавь меня от этого искушения…

Даже её молитвы с каждой минутой становились всё более беспомощными.

От одних только воспоминаний о прошлой ночи дыхание сбивалось.

А теперь ещё и эти картины, врезавшиеся в сетчатку…

Бэлтейн никак не могла прийти в себя.

Острый подбородок… Выступающий кадык…

Твёрдые, как дубовые доски, предплечья с рельефными венами…

Мощные мышцы живота, так непохожие на её нежную кожу…

Широкие бёдра…

Всё это излучало такой жар, что даже её стальную волю расплавило без остатка.

И это — когда он был маленьким…

А каково было бы сейчас?

— У-у-ух!

Она яростно тряхнула головой, стараясь прогнать навязчивые мысли.

В её порывистых движениях не осталось и следа от привычной сдержанности.

— Что делать… Я не знаю…

Её голос звучал тише, чем шорох муравьиных лапок.

Кто бы сейчас увидел её — красную, как маков цвет, закрывающую лицо руками и время от времени судорожно вздрагивающую — поверил бы, что перед ним монахиня, служащая Богу?

Сама Бэлтейн не могла смотреть на себя без стыда.

Сколько прошло времени?

Она сидела неподвижно, но сердце колотилось, будто она только что пробежала марафон.

И вдруг…

— Пии-и-и!

Мелодичный крик птицы насильно вернул её сознание из пучины смятения в реальность.

— Э-это… Экстренный почтовый ястреб…?

Глаза Бэлтейн округлились, когда она поняла, что это за звук.

А когда она прочитала письмо, привязанное к лапе птицы, её замешательство мгновенно сменилось ужасом.

◈◈◈

— То есть… Это Папский Престол?..

— Д-да… Судя по письму… Похоже, что так…

Монахиня кивнула в ответ на мой вопрос, но в её голосе не было и тени уверенности.

Более того…

Её перепуганный шёпот дрожал, как пламя умирающей свечи — казалось, она была потрясена куда сильнее, чем я.

Неожиданно прибывший почтовый ястреб от Папского Престола.

В письме, которое он принёс, лежал кристалл размером с ноготь — магический артефакт, способный воспроизводить заранее записанные образы.

Из-за редкости материала такие кристаллы были крайне ограничены в количестве, а перезаписать их было невозможно. Потому их использование в пустяковых целях строго запрещалось.

Ходили слухи, что некоторые высокопоставленные лица в Папском Престоле использовали их для записи своих ночных утех, но вживую я видел такой впервые.

Запись в кристалле оказалась не менее шокирующей, чем содержание письма.

Огромная белая колонна, возвышавшаяся над территорией, где раньше стоял Папский Престол.

Столица империи, место, где находился тронный зал.

Теперь же она поглощала центр города, в котором мы жили всего несколько недель назад, и продолжала расширяться.

Катастрофа подземелья.

Автор письма был уверен, что это явление — одна из её разновидностей.

Гулп.

Тяжёлый глоток, и по спине пробежали мурашки.

Причина была проста.

Даже я, исколесивший с товарищами множество подземелий и потому считавший себя знатоком в этом вопросе, никогда не слышал о катастрофе такого масштаба.

Согласно историческим записям, самая крупная катастрофа подземелья когда-либо поглощала от силы небольшую деревню.

Так что даже объяснять, насколько абсурдной была эта ситуация, не требовалось.

— Более того, это…

— ……

Монахиня молча кивнула, ещё до того, как я закончил мысль.

Мы оба уже видели нечто похожее.

Оно напоминало то подземелье, что поглотило Героиню.

Конечно, делать такие выводы, лишь мельком взглянув, было опрометчиво, но…

Сходство было очевидным.

— Большая часть письма написана неразборчиво, так что установить автора по почерку невозможно. Но печать принадлежит дому Лайт.

— Священник Лобель…

Человек, которого я когда-то искренне желал сжить со свету.

Может, из-за затаённой неприязни…

Но мысль о том, что с ним могло случиться что-то плохое, не принесла мне никакого облегчения.

— Священник Лейджис…

— ……

Скрестив руки, я погрузился в раздумья.

Мысль о том, что это «кара небесная», промелькнула лишь на мгновение.

Конечно, найдётся немало тех, кто мечтает о крахе ненавистной работы, но никто в здравом уме не пожелает, чтобы обломки рухнули на головы невинных.

А учитывая, что Папский Престол был второй по влиянию силой после королевской семьи, последствия его падения были очевидны.

Потому, получив эти новости раньше других, мы должны были сделать две вещи.

— Монахиня, не могли бы вы позвать сюда Героя и остальных?

— А-ага. Сейчас, Священник Лейджис.

Во-первых, собрать все возможные мозги в одном месте.

А во-вторых…

— И ещё… Одолжите у кузнецов несколько инструментов для закалки.

— …Что? Зачем?

Допросить (а точнее — пытать) того, кто, возможно, знал об этом больше нас.

— Хиик!?

Именно в этот момент.

Из-за пояса у меня раздался испуганный женский голос — это откликнулся священный меч.