Кто-то говорил...

Самое страшное в человеке, который вечно сбивается с пути, — это то, что, даже идя по верной дороге, он не верит, что может идти правильно. Из-за огромного беспокойства, что, возможно, это не та дорога, он в конце концов сворачивает.

И тогда, бредя по неверному пути — тому, что удобен лишь ему, — он наконец обретает чувство покоя.

— Пф-х.

С моих пересохших губ сорвался легкомысленный смешок.

Эта притча казалась мне до смешного глупой, но сейчас я понимал: лучше и не описать мое нынешнее состояние.

Ведь даже когда вокруг было множество путей получше, я, руководствуясь лишь тем, что так спокойнее моему сердцу, трусливо отворачивался от того, с чем должен был столкнуться лицом к лицу. Я закрывал глаза и бежал — худший из возможных выборов.

Правая кисть ныла.

Что поделать? Ведь это место — обитель моего чувства вины.

Я закатал перчатку, которую никогда не снимал на людях, и уставился на безобразный шрам, зияющий на тыльной стороне ладони.

Грубый след от меча, пересекающий кости среднего и безымянного пальцев.

Из-за него я потерял счет ночам, когда не мог сомкнуть глаз.

Но не из-за тупой боли, что временами пронзала руку, а из-за прошлого, которое эта боль неизбежно воскрешала в памяти. Прошлого, которое я так хотел забыть.

Среди всех пятен моей неудачной жизни этот сорняк сожаления, который следовало вырвать первым, редко позволял мне спокойно спать.

По сравнению с этим боль от пробитой кожи и смещенных костей казалась ерундой.

Физическая боль со временем постепенно утихает, да и можно иногда поплакаться кому-нибудь в жилетку.

Но...

Ржавчина сожаления, проникающая в щели между шрамами на теле, не только не исчезает со временем, но лишь становится больше.

И кому я мог пожаловаться на это жалкое прошлое? Никому.

И сегодня я, погасив в себе искру мужества взглянуть на свои ошибки, снова отвернулся, скрыв уродливое клеймо под толстой перчаткой.

Хотя, может, стоило хотя бы спросить, как у нее дела...

Я тут же покачал головой.

Беспокоиться о здоровье ее — занятие более бессмысленное, чем переживать за доходы знаменитости.

Даже в те времена, когда я решил сбежать, ее тело уже достигло так называемого «уровня алмаза» — состояния, при котором даже падение с отвесной скалы или удар драконьего тела не оставили бы на ней и царапины.

Я решил оставить беспочвенные переживания.

Конечно, можно было считать недостатком ее легкую бестолковость... Но это было тем, что никак не зависело от моего присутствия, так что я давно перестал зацикливаться на этом.

К тому же, разве у нынешней нее не было надежных товарищей, способных с лихвой компенсировать подобные мелкие изъяны?

Опора крепкая и надежная — не чета таким, как я.

Слабым, кто не только не мог помочь, но и не имел плеча, на которое можно было бы опереться.

Мне не стоило нагло занимать это место вечно.

Для нее я — ржавчина. Та, что нужно соскрести.

Помеха, прилипшая к суставу. Ржавчина, что в недалеком будущем непременно разрушит ткань.

Я не мог быть с ней.

Нет, я не должен был быть с ней.

— Этого... Этого достаточно...

Хорошо, что первым, кого я встретил, была Афис.

Хоть я и подготовился морально, собрать в кулак мужество и встретиться лицом к лицу с ее ослепительным, словно солнце, взором было бы невероятно сложно.

Чуткая Афис наверняка поняла бы мои намерения и смогла бы утешить ее, опечаленную потерей товарища.

Тем более, они были так похожи...

Именно поэтому я иногда говорил, что, глядя на них, будто видишь дружных сестер.

Хотя каждый раз Афис смотрела на меня с явным недоумением.

Честно говоря, её можно было понять.

Как можно сравнивать её — воплощение чистоты и непорочности — с Афис, чьи манеры и поведение были далеки от здоровых?

До сих пор живо вспоминаю, как она грубо огрызнулась: «Ты что, слепой?» — а я лишь неловко улыбнулся в ответ.

Но знала ли Афис?

Что та она, которую я встретил в прошлом, была точной копией Афис — от манер до поведения и даже буйного нрава?

Тот момент нашей первой встречи забыть было невозможно.

Потоки яростной брани и лезвие, без тени сомнения вонзившееся в мою шею, — этот звериный облик врезался не в память, а прямо в плоть.

И если бы её ядовитые клыки не коснулись моей шеи, то лишь потому, что моя правая рука рефлекторно встала у них на пути.

Чистая удача. Не будет преувеличением сказать, что с того дня моя жизнь держалась лишь на этой удаче.

И если сейчас моя жизнь достигла пика невезения, то лишь потому, что тогда я исчерпал всю свою удачу до конца.

— Немедленно убери свои грязные руки от моего брата, тварь!

Ребенок с тщедушным телом, не достигавшим и половины моего роста, дрожал от ненависти, выглядевшей нелепо.

Честно говоря, даже я понимал, что мои действия могли вызвать такое... недоразумение.

Глубокой ночью, тайком пробравшись в детскую спальню и ощупывающий спящего мальчика — разве нормальный человек стал бы так поступать?

Если бы Санта-Клауса до сих пор не засудили за взлом и проникновение, то лишь потому, что у него была хоть какая-то причина — оставлять подарки хорошим детям.

Иначе он бы уже давно сидел в наручниках с меховой подкладкой, сочиняя апелляции с просьбой добавить в паек печенье и молоко.

Хотя прошлое и было полно сожалений, тогда я считал, что поступаю правильно.

Я слишком часто видел, каков был конец детей, обремененных болезнями и проклятиями, в бедных приютах.

Ведь если боги даровали людям божественную силу, то именно для того, чтобы спасать тех, кто в этом нуждается.

Даже сейчас я не считаю сам выбор ошибочным.

Но я слишком долго колебался.

Мне было жаль и дорого то немногое, что я сумел удержать в своих руках.

До самого последнего момента я не мог сделать простой выбор — протянуть руку помощи. Бесконечно сомневался и медлил.

И результатом этого жалкого промедления стало это.

Дыра в правой руке. Ни спаситель, ни наблюдатель — просто никчемный полумера.

И потому мне было невыносимо страшно смотреть в ее прямодушные глаза, напоминавшие мне о глупости того дня.

Даже годы спустя, когда мы встретились вновь, и ее внешность и аура полностью изменились, я узнал ее мгновенно — ведь ее глаза сияли так же ярко, как и тогда.

Свет был настолько возвышенным, что казалось, будто он вот-вот осветит все ошибки того дня, что я похоронил в темных глубинах памяти, и обвинит меня, укоряя.

Я не хотел видеть это лицо снова.

И потому я отвернулся от света. Повернулся спиной. Сбежал.

— Фу-у...

Я накрыл тканью свои тревожные мысли, не позволяя им всплыть на поверхность.

Легкая улыбка и спокойное дыхание. Убедившись, что получившаяся маска, хоть и наспех сделанная, выглядит вполне прилично, я выпрямил спину, будто сбросив тяжелый груз.

И сразу же открыл дверь.

— Святая. Я вернулся.

— А-а!

Бдух.

Будто кто-то бросил подушку, в мой живот мягко врезалось невесомое присутствие, встречая мое возвращение.

Я быстро поднял поднос с едой над головой, успешно предотвратив катастрофу — падение тщательно приготовленного ужина.

Ведь, судя по прошлому опыту, я уже ожидал, что Святая бросится мне в живот.

Даже после столкновения я лишь слегка качнулся, не теряя равновесия.

В последнее время у Святой появилась дурная привычка — в дни, когда подавали нелюбимую еду, она так исподтишка пыталась опрокинуть поднос.

То, что ее умственное развитие скакнуло до уровня, позволяющего играть в детские игры, было, конечно, хорошо, но такие проделки явно стали минусом.

— Святая. Если вы думали, что я попадусь на один и тот же трюк дважды, то сильно ошиблись!

— Хм! Хм!

Хотя на ее лице не было и тени эмоций...

Но, видя, как она раздраженно топает ногами, можно было понять, что провал плана ее изрядно расстроил.

— Я же говорил вам в прошлый раз, Святая. Только хорошие дети, которые едят даже нелюбимую еду, получают награду.

— М-м! М-м-м!

Возражение!?

Теперь я понимал, почему родители, видя выходки своих детей, стенали и хватались за голову.

Да... Вот каково это...

«Дети сплошные проблемы» — наверное, как раз про такие ситуации...

— Пфф, ха-ха...

— М-м?

Смешно. Просто до смешного.

Лишь на мгновение — но я рассмеялся, глядя на себя, разыгрывающего роль опекуна Святой.

Нет, не на мгновение. Просто до сих пор я не осознавал, насколько стыдно такое поведение, хотя часто ловил себя на подобных мыслях.

Лишь стыд и нелепость.

Ведь я уже строил планы о побеге отсюда...