Микаэль смотрел на Ирен — на ту, что была окружена «Микаэлем» этого мира и другими.

Здесь, в этом самом месте, и был мир для Ирен.

Мир, в котором она счастлива, мир без него.

Безразличный взгляд, какой бросают на чужого человека, упал на него.

В глазах забывшей его Ирен не было и следа той теплоты.

Лишь один-единственный вопрос — почему этот незнакомец оказался рядом с ней.

Под этим взглядом Микаэль закусил губу.

Он знал, что в этом совершенном мире, созданном для неё, его существованию места нет.

Пусть он и не убивал её сам — разве не его поступки, накапливаясь один за другим, в итоге довели Ирен до смерти?

Это была истина, которую не изменить, сколько бы он ни раскаивался.

Микаэль снова окинул взглядом мир, который сам только что вызвал к жизни.

Это место — мир, в котором заключены и желание Ирен, и его собственное.

Совершенный мир, в котором её ничто не ранит, в котором сметены все его прежние грехи.

Тем, кто желал этого мира больше всех на свете, был он сам.

И теперь он должен был улыбаться…

Но от взгляда Ирен, прижавшейся к другому Микаэлю и смотревшей на него, у него болело так, словно сердце на куски рвут.

В этом совершенном мире для него не было места — он не мог даже существовать.

Именно поэтому те, кто стоял сейчас перед ним, хоть и видели его, но толком не сознавали.

Он же был как две капли воды похож на «Микаэля» этого мира — и всё же ни один из них этого не замечал.

Когда его живьём раздирали на части монстры, ему не было так больно, как сейчас.

Тогда он каждый раз думал: я грешен — стало быть, и кара мне поделом.

Но в сравнении с нынешним взглядом Ирен то, прежнее, и болью-то называть было неловко.

Микаэль понял.

Что он, наконец, несёт наказание.

Он отвёл взгляд.

В Зеркале истины отразилось его собственное отражение. Поистине удивительная сила. Показывать всё то, что он совершил.

И тут картина за зеркалом сменилась.

Кровь в один миг исчезла, и стало видно, как несколько очистителей стоят в роскошной зале.

Все, кто увидел отражение, тут же поняли, что это за день.

Ночь Контрактов.

Зеркало показывало именно её.

Среди разодетой в роскошные наряды толпы виднелась одинокая склонившая голову Ирен.

При виде её все недоумённо переглянулись. Эту Ирен они никогда не видели.

Ирен в таком убогом платье, в страхе, со склонённой головой, дрожащая от ужаса, — это была неведомая им Ирен.

Мир в зеркале ненадолго подёрнулся рябью, и на этот раз там вместе стояли Микаэль и Ирен.

И «Микаэль» в зеркале грубо сбивал руку, которой Ирен пыталась его удержать.

После того как он ушёл, Ирен ещё долго стояла на том же месте, бессмысленно глядя ему вслед.

Зеркало снова заколебалось. И в тот самый миг, когда оно собиралось показать новую картину, словно у него ещё много чего припасено…

Дзынь!

С пронзительным треском зеркало разлетелось вдребезги.

В него вонзился, прилетев, огромный меч и разнёс его на куски.

Микаэль, разбивший зеркало, сжав зубы, смотрел на разлетевшиеся осколки.

И тогда, словно в насмешку над ним, в каждом из осколков всплыли разные картины.

Как он, не отвечая на приветствие Ирен, проходит мимо. Как нарочно держится подальше от неё. Как, едва коснувшись её руки, с окаменевшим лицом встаёт и выходит вон…

Всё это были его поступки — те, что он совершал из страха, как бы она не заметила беспомощно мечущегося в его груди сердца.

И всё это — поступки, которые, накапливаясь один за другим, в итоге привели Ирен к смерти.

Микаэль топтал осколки зеркала.

Расколовшиеся, они показывали всё новые и новые картины. И Микаэль с ещё большей силой давил на них и давил.

Пока осколки не превратятся в пыль и не смогут показать ничего из его прошлого.

Чтобы нынешняя Ирен не увидела ни единой картины.

— Ч-что здесь происходит?

Все, кто наблюдал за этой сценой, оцепенели от ужаса и не могли произнести ни слова.

То, что Зеркало истины разлетелось вдребезги, и без того было поразительно, но ещё больше людей потряс упавший на пол меч.

— Это же… святой меч? — послышалось бормотание Рейны.

Святой меч. Тот самый, что некогда исчез из храма.

Тот, о местонахождении которого больше никто ничего не знал… почему этот меч был у «того»?

В этот миг «Микаэль», стоявший рядом с Ирен, быстрыми шагами подошёл и поднял с пола святой меч.

Словно изначально принадлежавший ему, в руке Микаэля он вновь обрёл свою остроту.

Тот, кто только что топтал собственное прошлое, поднял голову и встретился взглядом с «Микаэлем» этого мира — стоявшим напротив него со святым мечом в руке.

Теперь «Микаэль» этого места был доделан до конца.

А значит, давнее, обветшалое, злое существо, неспособное даже взять в руки святой меч, должно было исчезнуть.

Он понимал это лучше, чем кто-либо…

И всё же подавляемая в самой глубине души тёмная воля начала исподволь выползать наружу.

Когда-то он шёл к Богу с верой, какой не знал больше никто.

Разве не Великий жрец сам как-то увещевал его, что не нужно так истязать себя?

Если задуматься теперь — то, что он хоть так упражнялся в самообладании, оказалось ему благом.

Он был слишком жадным зверем, чтобы приближаться к Богу.

Просто, не зная, чего хочет, он сидел смирно.

Но в день, когда понял, чего жаждет, сорвавшийся с цепи зверь с неистовостью, какой не знал никогда прежде, прижимал к себе вожделенное снова и снова.

Если бы он совсем не выучился сдерживать себя, то держал бы её в объятиях ещё дольше.

Возможно, до тех пор, пока в ней не оборвалось бы дыхание.

Все вокруг — и сама Ирен — считали, что та неделя, в течение которой он терзал её безудержно и грубо, объясняется скверной.

Как же.

Из его горла вырвался сдавленный смешок.

Дело не в скверне. Это была его собственная природа.

Под строгим уставом, искренней верой, жертвенностью и уступчивостью ради других у святого рыцаря таилось нутро жадное, похотливое и грубое.

К моменту близости его скверна уже была очищена.

Уткнувшись лицом в её влажное лоно и без передышки пьянея от него, он не мог оставить там никакой скверны.

И всё же он продолжал делать вид, что лишился рассудка, и всё глубже жаждал сокровенных глубин.

Потому что плачущая, выкрикивающая его имя — она была так прекрасна, что на это можно было смотреть всю жизнь и не пресытиться.

В тот день, когда скверна окончательно поглотила его, Микаэль, напротив, испытал покой.

Вся эта мерзость и была его истинной природой.

Я хочу Ирен.

Зверь, ставший самой скверной, желал только одного.

Хотел заполучить Ирен.

Хотел, чтобы рядом с ней существовал он один. Хотел, чтобы и в её глазах отражался лишь он один.

Дело-то совсем простое. Достаточно прямо сейчас схватить её и утащить в свой мир.

Ему противно от того, что Ирен смотрит на других, — значит, и ничего страшного, если, перебив всех остальных, уйти.

Сначала она будет плакать и винить его. А может, и отталкивать.

Но она же добра — и если обнимать её, обнимать ещё и ещё, и шептать о любви, рано или поздно она в конце концов посмотрит на него тёплым взглядом.

Если же нет — есть и другой способ.

— А-а, и-и…

Взгляд Микаэля упал на Сесилию, сидевшую на полу и трясшуюся от страха.

Вот эта. Та, кого он хотел убить больше всех, но был вынужден оставить в живых.

По выстроенной им причинно-следственной связи достаточно убить одну Сесилию — и этот мир тут же снова обрушится.

Впрочем, можно и не Сесилию.

Достаточно убить из присутствующих здесь любого, кого он уже убивал когда-то, — и с этим миром покончено.

— Может, начать сначала, — тихо пробормотал он.

Сколько раз ему пришлось пускать в ход «Невозможное», но в итоге он же создал мир, в котором есть Ирен.

А значит, начать заново тоже будет вполне реально.

Это займёт немало времени. Снова придётся убивать бесчисленных существ.

Но…

Микаэль вспомнил то время, что провёл с Ирен в этом мире.

С Ночи Контрактов и до прихода лета — не наберётся и полугода.

Этих коротких нескольких месяцев с лихвой хватило, чтобы возместить ему его тысячи и десятки тысяч лет.

Сначала Ирен держалась с ним настороженно, но вскоре, снова полюбив, без колебаний подходила и обнимала.

Если можно ещё раз пережить то короткое время.

Если можно повторять его снова и снова…

Стереть нынешний мир — пожалуй, тоже было бы неплохо…

В этот миг взгляд Микаэля встретился с глазами Ирен.

Она же явно его не помнит — но во взгляде Ирен была сплошная жалость.

Это был взгляд, какой бросают на самого несчастного, самого обездоленного.

Почему?

Не страх, а сочувствие?

Микаэль медленно провёл ладонью по своему лицу. Сейчас он не убил никого, но на руке его густо проступила кровь.

Кап. Кап.

С волос, мокрых, словно он попал под дождь, на пол стекала кровь. И не только с рук и волос. Всё его тело было залито кровью.

Не переставая стекать по нему, она вскоре образовала огромную багровую лужу.

При виде этой жуткой картины все вокруг с криками отшатнулись.

Лужа крови ширилась. Среди этой суматохи Ирен, не отходя ни на шаг, тихо смотрела на Микаэля.

И до того, как умереть, и снова открыв глаза, и теперь, когда забыла обо всём.

В её глазах всегда оставалось милосердие, жалеющее чужую боль.

Глядя на такую Ирен, Микаэль отказался от своих помыслов.

Стоявшая сейчас перед ним Ирен — та самая Ирен, что хранила в памяти всё, что имела все основания винить его и всё же в итоге снова полюбила.

Как же он своей рукой может оборвать мир, в котором есть такая она?

Но и оставаться здесь дальше он больше не мог.

И потому Микаэль принял решение.

Шлёп.

Он шагнул в кровавую лужу и направился к Ирен.

— Ирен!

Сзади на него бросился «Микаэль» этого мира со святым мечом в руке.

Шлёп. Шлёп.

Прошагав по луже крови, Микаэль остановился перед Ирен.

Ирен не отступила. Микаэль смотрел на неё.

Фиолетовые глаза, по-прежнему его не узнававшие, но полные сочувствия, были невыносимо прекрасны.

— Ирен.

Микаэль склонился. И, протянув окровавленную руку, осторожно сжал её ладонь.

Ту руку, на которой было надето «Безграничное Исцеление».

Окровавленные губы коснулись кольца.

Доказательство того, что они с Ирен — пусть даже на короткое время — были парой.

Это останется при ней и после того, как он исчезнет. Лишь этот маленький осколок, оставшийся в её руке, будет говорить о коротких счастливых отношениях.

Пусть в конце концов никто этого и не вспомнит, Микаэлю было довольно одного этого.

Он сам был счастлив.

И вы пусть тоже…

— Прошу, будьте счастливы.

Едва он договорил…

Хлюп!

Сзади «Микаэль» этого мира вонзил святой меч ему в грудь — пронзил насквозь.

В то самое мгновение тот Микаэль, что только что коснулся губами её руки, осыпался, словно прах.

Ещё не успев упасть на землю, он развеялся ветром.

Люди смотрели на место, где только что было «нечто» — и не стало.

Каждый чувствовал, что в этом мире больше нет ничего грязного и горестного.

Совершенный мир был, наконец, доделан до конца.