“Я мать, которая пыталась убить свою новорождённую дочь собственными руками.”

Пауза.

Затем, с улыбкой, холодной как лёд по душе, она добавила:

“Но я провалилась.”

Разеаль, который стоял прямо, ожидая какого-нибудь великого титула или внушительного представления, застыл.

Эти слова ударили сильнее, чем любой магический взрыв или клинок. Дыхание перехватило. Душа дрогнула.

Что это за представление такое…?

Мысли понеслись. Никто… никто не представляется так.

Это было не “злодейство”, это было за гранью чудовищности. Желудок свело, по позвоночнику прошёл холод, когда в голове сложилась картинка. Младенец, едва дышащий, беспомощный, и мать… родная мать, пытающаяся…

Он даже не смог додумать это до конца.

'Это то, кем я должен стать, Система? Такой монстр, которому я должен подражать, чтобы быть “злодеем”? Если да… тогда, пожалуй, нет. Мне плевать, что это за место и насколько она сильна, вытащи меня отсюда. Сейчас же. Меня от неё тошнит.'

Его голос прозвучал в пустоте разума, холодный и твёрдый.

[Выслушай её до конца, Хост.]

[У неё должны были быть причины. Никто ничего не делает без причины. Это твой первый урок: у каждого действия, каким бы тёмным оно ни было, есть причина. Даже у самых мелких моментов.]

'Нет. Я не верю, что в мире существует причина, способная оправдать то, что она только что сказала. Мне плевать, бог она или демон. Она… отвратительна. Я не хочу находиться рядом с ней, не говоря уже о том, чтобы учиться у неё.' Ответил он теперь спокойно, не страхом, а холодным отказом.

[Ты поймёшь, если перестанешь реагировать как ребёнок, повзрослеешь. Никто не рождается злым. Даже злодеи.]

Разеаль стиснул зубы. Кулаки сжались так, что ногти впились в ладони.

Он закрыл глаза. Глубоко вдохнул.

Успокойся. Просто слушай.

Когда он открыл их снова, её голос уже продолжал.

“Я родила дочь. Но из-за сильного истощения… я не просыпалась следующие четыре дня.”

Пауза.

“Когда я проснулась… я не увидела мужа. И меня не было в доме, где мы раньше жили вместе.”

“Служанка сказала мне, что я родила девочку… и что мой муж и его семья тоже не хотели дочь.”

“Они сказали мне ‘убрать за собой’… и вернуться домой так, будто ничего не произошло. Даже моя собственная мать сказала, что я должна.”

“Я была слабой… хрупкой… но я всё равно пошла. Я пошла увидеть свою дочь впервые. Я взяла её на руки впервые.”

“Я не знаю, о чём думала… я просто стояла там. Я не помню, сколько.”

Разеаль стоял молча, не отводя глаз. Но в его голове медленно складывалась картина, бледная, холодная, тяжёлая. Её слова рисовали сцену, в которой он не жил, но которую почти мог почувствовать: горький воздух, слабые конечности, ребёнок, рождённый нежеланным.

Грудь сжало. Чувства были сложными. Грязными. Настоящими.

Она продолжила, и голос был ровным… слишком ровным.

“У меня не поднялась рука… убить её своими руками. Я не смогла.”

Лицо у неё было бесстрастным, только тишина, будто жившая в ней годами. Она вспоминала. То, что никогда не забывала.

“Поэтому я вынесла её наружу.”

“Была зима. Морозный сезон. Холод такой, что он способен заморозить даже мысль.”

“Дома никого не было. Они все оставили меня одну, наверное думая, что я сделаю то, что они не могли произнести вслух.”

“В ту ночь я оставила дочь на холоде. Голую. На открытом снегу.”

“А я… я просто сидела у порога. Ждала. Ждала момента, когда она замёрзнет насмерть.”

“И каким-то образом я уснула так… просто сидя там.”

У Разеаля дёрнулось дыхание. Холод пробежал по позвоночнику, будто снег просачивался прямо в вены. Глаза дрогнули, но он не сказал ни слова.

“Утром, когда я проснулась… мне было страшно. Мне было ужасно выходить наружу. Я боялась увидеть то, что сделала.”

Голос не дрогнул. Ни разу. Ни единой трещины.

“Но когда я вышла…”

“Она была там. Лежала в снегу. Без сознания. Наполовину вмёрзшая в лёд, но всё же… живая.”

“Её кожа… она была синяя с головы до ног. Но она дышала.”

После этого Разеаль отвернулся. Лицо напряглось, будто он пытался сопротивляться самому образу, который когтями вгрызался в сознание.

Младенец. Замёрзший. Умирающий. Но живой.

“…И я провалилась.”

“Я провалилась убить свою дочь,” сказала она.

Пауза. Затем в тоне что-то изменилось, он стал мягче, но не добрее.

“Но потом… я подумала: если моя дочь могла бороться со смертью всю ночь… почему я не могла бы побороться за неё, хотя бы один раз?”… “Почему… я так отчаянно хотела сдаться? Почему возвращение в ту семью было важнее моего собственного ребёнка?”

“О чём я вообще думала… тогда?”

“И я встала,” сказала она, лениво зевая, “и убила всю семью. Мужа, мать, родню со стороны мужа… всех, кто велел мне убить её.”

В этот момент картина в голове Разеаля перекосилась, как сломанная кость. Жалость, которая постепенно начинала в нём формироваться, рассыпалась в острое недоумение.

'Что…?'

Он моргнул, сбитый с толку.

Ещё секунду назад он был на грани того, чтобы понять её. От отвращения до… жалости? Сочувствия?

'Чёрт… как, мать его, так вышло?'

'Я правда начинаю съезжать? Она ведь всё равно пыталась убить свою дочь. Этот факт никуда не делся. Я не должен чувствовать к ней такие вещи.'

'Но… тогда что она вообще могла сделать?'

Мысль подползла тихо, но неотвратимо.

'Это делает и меня испорченным тоже?'

Разеаль чуть сильнее сжал кулаки, в груди стянуло тревогой. Он не мог это разобрать, но и не перебивал. Он просто слушал, пока её история продолжалась.

“Я начала растить дочь,” сказала она. “В процессе её взросления я попыталась собрать хоть какую-то финансовую опору. Я подумала открыть лавку в городе, используя последние деньги, которые у меня были… оставшиеся от семьи.”

Голос был плоским, но ровным. В нём звучала тихая гордость.

“Но потом… пришли какие-то люди. Святые. Сказали, что я не могу открыть лавку, потому что рядом стоит статуя их бога.”

Разеаль медленно выдохнул.

Бедная женщина.

Я слишком хорошо знаю это долбанное клише. 'святое дерьмо' ¹ в новеллах всегда значит, что кто-то пострадает.

'Сейчас они заставят её закрыться, оставят без денег, будут мучить, прикрываясь святостью… как оригинально.'

Он вздохнул, уже предугадывая её трагедию.

“Поэтому,” добавила она, медленно моргнув, “на следующий день я перенесла их статую на окраину.”

Разеаль уставился.

Прошла секунда. Потом он тихо хмыкнул и резко закрыл лицо ладонью.

'Боги… чего я ожидал?'

'Она не протагонист. Она злодей, бро.'

Конечно она так сделала.

И всё же уголок губ дёрнулся в усмешке.

'У этих напыщенных святых рыцарей, наверное, задницы горели, когда они это услышали.'

“Тогда они назвали меня ведьмой,” продолжила она, пожав плечами, “и сказали, что изгонят из меня нечисть. Поэтому я убила и их.”

“И так продолжалось.”

Она говорила это так, будто рассказывала про погоду. Не драму. Не трагедию. Просто… последовательность.

“Через какое-то время такие мелочи продолжали происходить. Потом однажды сын императора попытался тронуть мою дочь.”

“Поэтому я убила и его.”

Разеаль моргнул снова. На этот раз медленнее.

'Подожди, что…? Это как-то быстро…'

“Ну… скучные вещи. Всё просто продолжалось. Они приходили. Я сражалась. Я убивала. Я не проиграла ни разу. Ни единого,” сказала она без малейшей нотки гордости.

“А потом я подумала… почему бы не помочь женщинам с такой же судьбой, как у меня? Пусть получают своё правосудие. Поэтому я тоже их учила. Как становиться сильнее.”

“Я уничтожала дочерей. Сыновей. Внуков. Дедушек и бабушек. Всех, кто вставал у меня на пути.”

Она сделала паузу и добавила с окончательностью человека, который сообщает прогноз погоды:

“За свою жизнь я убила триллионы людей.”

Она посмотрела прямо на Разеаля, голос был спокойным, будто всё сказанное только что было не больше чем вежливым самопредставлением.

“И меня зовут Зара Раварирн.”

“Это всё обо мне. Полное представление.”

Она закончила и замолчала.

Разеаль просто стоял. Оглушённый. Разум расколот.

Что это, мать его, за представление такое?!

Она, конечно, прошла через ад… но после первого инцидента звучит так, будто её мир переключился на чёртов лёгкий режим!

Он не мог это переварить.

И технически… она ничего мне не сказала. Ни возраст. Ни титулы. Ни силы. Ни желания. Ни симпатии, ни антипатии.

Только имя.

И то, что она убила триллионы.

Этого одного должно было хватить, чтобы вызвать страх, благоговение или хотя бы осторожность. Но в этот момент всё оставляло лишь горькое послевкусие недоумения.

Разеаль резко выдохнул и покачал головой, вздыхая так, что в этом было и истощение, и лёгкое раздражение.

‘Забей,’ подумал он.

Может… может, её разум просто не был создан для структурированного мышления. Не в привычном смысле. Несмотря на силу, возможно, рассудок был не её сильной стороной.

Прокашлявшись, он выпрямил спину и решил закончить разговор коротко…

“Ну что ж… мэм,” сказал он, теперь более собранно, хотя голос по-прежнему держался на сухой сдержанности. “Скажу прямо. Что мне нужно сделать… чтобы убедить вас научить меня чему-нибудь, чему угодно, что поможет мне стать сильнее?”

Слова тяжело упали в затхлый воздух. Впервые он не изворачивался, не изображал благородство или загадочность. Он и так уже потратил слишком много времени, танцуя вокруг формальностей. Жечь дальше было нечего.

Ему нужно было стать сильнее здесь и сейчас.

Ему ещё нужно выбраться отсюда. В мир, где он сможет охотиться и собирать элементальные ядра, такие, что выпадают только с настоящих монстров. Если он этого не сделает…

Он провалится.

А это было недопустимо.

Она мало сказала о себе, поэтому и Разеаль много не говорил. Её равнодушие оправдывало его собственное. И всё же… он не мог отрицать: своим странным, окольным способом она изменила то, как он смотрел на некоторые вещи. Едва заметный сдвиг. Маленький, почти невидимый.

Но всё же сдвиг.

Даже если… философия сейчас была ему бесполезна. Пока что.

Без силы быть философом, это не лучше, чем быть дураком, потерявшимся в собственном шуме.

Сила была истиной. Всё остальное было шумом.

Женщина наклонила голову, будто наконец почувствовала вес его слов. И затем…

“А, это? Нет. Мне нечему тебя учить,” сказала она ровно, улыбаясь так, будто даже не пыталась притворяться тёплой. “Ты не похож на материал для обучения.”

Её голос обвил фразу, как ленивое лезвие.

“И более того…” она слегка подалась вперёд, прищурившись. “Я не увидела в твоём взгляде даже крупицы настоящего уважения.”

Разеаль медленно моргнул.

“Ты ведь хотел уйти, даже не выслушав меня до конца, да?”

Её слова были острыми. Насмешливыми. Холодными.

“Так не ведёт себя талант. И не тот, в кого стоит вкладываться.”

Пауза. И вот так…

“Не-а.”

Окончательно. Абсолютно.

Тишина опустилась тяжело, как саван.

‘Эта… долбаная женщина…’

Разеаль стиснул челюсть, глаза дёрнулись.

Если она собиралась отказать с самого начала, зачем весь этот театр? Зачем тратить его время на её блуждающие речи? Он бы уже мог зарабатывать благосклонность или секреты у какого-нибудь другого злодея.

Разеалю буквально хотелось проклясть эту женщину.

Рука дёрнулась, когда мысль поднялась…

Система.

Но как раз в тот момент, когда он уже собирался вызвать её…

Выражение женщины изменилось.

Как глюк, прорвавшийся в улыбку, её глаза вспыхнули чем-то внезапным и мерзким. Широкая, хищная ухмылка растянулась по лицу, нечеловеческая, звериная.

В её искривлённом разуме что-то щёлкнуло.

‘Стой… разве он не станет идеальным материалом для экспериментов?’ пронеслось у неё беззвучно, зрачки расширились от безумного возбуждения.

“Думаю… мне всё же есть чему тебя научить,” внезапно заявила она.

Сдвиг в тоне был мгновенным, радостным, взрывным.

Разеаль медленно поднял голову, в бровях сплелась настороженность.

В тот миг, когда их взгляды встретились…

Он застыл.

Холод вцепился в позвоночник и пополз вниз, как чёрный лёд. Душа… дрогнула.

Эта улыбка…

Она была не человеческой.

‘Что за, мать его, улыбка такая…?’

Что-то было очень, очень не так.

Что… она задумала?

—————————————————————

Примечания:

¹ Святое Дерьмо «Holy crap» — это разговорное английское выражение смысл которого ближе к:
«Чёрт побери!» или «черт возьми» и т.д
В контексте Резеаль использует его саркастически, подразумевая, что «holy» (святость) в таких историях почти всегда становится поводом для страданий персонажей.