Разеаль слушал слова Марии, и через мгновение до него дошло, в чём именно дело.

Как только она упомянула о его невиновности, кусочки пазла легко сложились в его голове. И всё же он был слегка удивлен такой бурной реакцией: тем, что она так открыто рыдала и выглядела совершенно подавленной.

Для него самого правда о том инциденте уже давно превратилась во что-то тусклое и далекое, в бремя, которое он нёс, но даже не ждал, что кто-то когда-нибудь поймет. И тем не менее, вот она, стоит перед ним, а по её щекам ручьями текли слёзы, словно тяжесть этого осознания раздавила её.

Разеаль лишь слегка развел руками и небрежно пожал плечами. Выражение его лица оставалось спокойным, почти безразличным.

"Я же говорил, что не делал этого" тихо ответил он, ровным, но не агрессивным тоном "Что ж... теперь ты знаешь".

Его слова прозвучали просто, почти обыденно, но внутри он искренне не понимал, что вообще должен чувствовать в этой ситуации.

Это был первый раз, когда кто-то столкнулся с ним лицом к лицу после того, как узнал правду, и первый раз, когда кто-то выражал такое глубокое сожаление. Судя по реакции Марии, она явно чувствовала вину за то, во что верила раньше. Но Разеаль ловил себя на странном ощущении отстраненности от всего происходящего. Он уже на горьком опыте усвоил, что слезам, особенно женским, не стоит так легко доверять. Даже если Мария сейчас искренне сожалеет... что это изменит? Да ровным счетом ничего. Прошлого не изменить.

Он тихо вздохнул, глядя на неё, испытывая странную смесь безразличия и лёгкого раздражения.

'Да какая уже разница' тихо подумал он 'И единственная причина, по которой хоть кто-то в это поверил, заключается в том, что две лгуньи сами признались в своей лжи... Вот буквально. Какая же реальность всё-таки ироничная и забавная штука'.

От абсурдности происходящего ему почти хотелось рассмеяться. Это была просто нелепая цепь событий. Так долго все безоговорочно верили обвинениям. А теперь правда всплыла наружу только потому, что сами лгуньи её раскрыли. И всё же, несмотря на это осознание, Разеаль не чувствовал ни радости, ни торжества справедливости, как можно было бы ожидать. Не было ни чувства облегчения, ни удовлетворения от того, что кто-то наконец понял и узнал правду. Скорее, вся эта ситуация казалась просто бессмысленной. То, что его невиновность была доказана только после всего того, что он пережил, не имело никакого смысла. Поэтому он не отреагировал с восторгом или облегчением. Он не улыбнулся, не стал праздновать. Он просто спокойно стоял со скрещёнными руками и смотрел, как Мария срывается у него на глазах.

Но равнодушие Разеаля лишь добивало Марию. Видя, с каким убийственным спокойствием он отреагировал, словно с самого начала знал, что так и будет, ведь иначе и быть не могло, она захлебнулась новой волной всепоглощающей вины. Её глаза слегка расширились, а слёзы продолжали литься по лицу. Его слова болезненно эхом отдавались в голове: Я же говорил, что не делал этого.

Да... он говорил это. Он пытался оправдать себя... доказать свою невиновность... а она ему не поверила.

Мария снова и снова отчаянно качала головой, словно желая отрицать реальность собственных прошлых поступков.

"Да... ты говорил" прошептала она дрожащим голосом, с трудом выдавливая слова сквозь рыдания "Ты говорил это... а я тебе не поверила. Я не..."

На середине фразы её голос сорвался. Печаль на её лице стала невыносимой, всё её выражение было наполнено сожалением и ненавистью к себе. Она стояла в шаге от него, не моргая глядя ему в лицо, словно боясь, что он исчезнет, если она отведет взгляд.

"Я тебе не поверила" слабо повторила она "Вместо этого я поверила лжи".

Её плечи слегка дрогнули, когда новые слёзы покатились по щекам. Каждое воспоминание о том, как она относилась к нему раньше, внезапно стало казаться невыносимым. Она вспомнила, как насмехалась над ним. Как сомневалась в нём. Как смотрела на него с отвращением, потому что думала, что он совершил нечто непростительное. А теперь правда разорвала всё это в клочья.

"Когда ты сказал, что не делал этого... я насмехалась над тобой" продолжила она, и её голос дрожал от ужаса перед собственными поступками "Я унижала тебя... Я... я тоже пыталась..."

Она не смогла закончить предложение. Слова казались слишком тяжелыми. Её губы снова задрожали, когда она попыталась сделать вдох сквозь плач.

"Мне так жаль... Мне так, так жаль" наконец выдавила она из себя, и её голос окончательно сорвался. Слёзы сильнее потекли по лицу, скатываясь по губам, но она почти не замечала их соленого вкуса. Ей было всё равно. Всё, что она видела — это Разеаля, стоящего перед ней.

Разеаль молча смотрел на неё, и его выражение лица было трудно прочесть. На короткий миг ему почти захотелось ответить какой-нибудь саркастичной фразой... чем-то вроде 'И не поспоришь. Эта мысль возникла сама собой. В конце концов, именно так и было. Но слова так и не сорвались с губ. Вместо этого он хранил молчание, изучая её реакцию. Слышать, как Мария вот так извиняется, было для него странно...

Раньше она была такой же, как и все остальные, веря обвинениям без колебаний. И вот теперь она стояла здесь, рыдая так, словно сама совершила какое-то ужасное преступление. Внутри него вспыхнула слабая, сбивающая с толку смесь эмоций. Там была легкая грусть... и, возможно, даже след удовлетворения от того, что кто-то наконец узнал правду. Но ни одно из этих чувств не было по-настоящему сильным. В основном вся эта ситуация заставляла его чувствовать себя странно некомфортно. С его стороны казалось, что Мария смотрит на него чуть ли не с жалостью. Эти полные слёз глаза, эта её печаль и извинения… всё кричало о том, что теперь она видит в нем несчастную, сломленную жертву, нуждающуюся в сочувствии. И это бесило Разеаля куда сильнее, чем любые грязные обвинения в прошлом. Он никогда и ни от кого не хотел жалости.

Тем временем София тихо наблюдала за всей сценой со стороны. Оттуда, где она стояла, ей был ясно виден профиль Марии... дрожащие губы, слёзы, которые отказывались останавливаться, явная эмоциональная боль в глазах. Будучи женщиной, София сразу поняла, через что проходит Мария.

Она знала, что Разеаль глубоко небезразличен Марии. Более того, София была почти уверена, что Мария любит его. И теперь Мария столкнулась с сокрушительным осознанием того, что верила в ложь о человеке, о котором заботилась и которого любила. И что ещё хуже, из-за этой лжи она, возможно, даже как-то причинила ему боль. София могла вообразить, насколько тяжелой должна быть эта вина. Она помнила, как яростно отреагировала Мария ранее, когда узнала правду. Ярость, убийственное намерение, то, как она полностью потеряла контроль и попыталась убить Селену и Селестию. Это был не просто гнев. Это была реакция человека, осознавшего, что всё его понимание реальности было ошибочным.

На мгновение София подумала вмешаться. Часть её хотела подойти и успокоить Марию... может быть, сказать ей успокоиться, перестать так сурово винить себя, сказать, что это не полностью её вина — верить в то, во что верили все остальные. Но София вовремя себя остановила. Поразмыслив секунду, она поняла кое-что важное. Это была не та ситуация, в которую ей стоило вмешиваться. Даже если эмоциональная боль была реальной и подавляющей, Марии всё равно нужно было справиться с ней самой. Попытка смягчить эту боль утешительными словами, вроде "это не твоя вина", была бы просто ложью, сказанной что-бы временно облегчить её боль. И София не считала, что это правильно. Что ещё важнее, попытка успокоить Марию сейчас могла бы непреднамеренно выглядеть так, словно в этот момент она выступает против Разеаля. И даже если сам Разеаль мог не возражать, не придавать этому значения или даже понять её намерения... София чувствовала что у неё нет никакого права влезать в их разговор.

Поэтому она просто тихо вздохнула, скрестила руки на груди и молча наблюдала за ними обоими. Это была болезненная ситуация для них обоих, но разобраться с ней они должны были сами.

Она уже знала, насколько деликатной была обстановка. Одно неверное слово или реакция могли легко сделать всё только хуже. Она видела, как Мария дрожит, изо всех сил стараясь держать себя в руках, столкнувшись с тяжестью правды, которую только что осознала. София понимала, что то, что сейчас чувствует Мария, не было чем-то простым. Это были вина, сожаление и ненависть к себе, сплетённые в нечто всепоглощающее. В глубине души она подозревала, что вмешательство может лишь ещё больше всё усложнить. И всё же напряжение в комнате было таким густым, что ей было не по себе.

Но как раз в тот момент, когда она решила не вмешиваться, тишина в комнате внезапно раскололась от резкого звука, разнесшегося по магазину громким эхо.

ХЛЫСЬ!

Голова Софии мгновенно повернулась.

Её глаза расширились от шока, когда она увидела, что рука Марии всё ещё висит в воздухе рядом с лицом. Мария только что с силой ударила себя по щеке. Звук был достаточно громким, чтобы слегка отразиться от стен магазина.

София на долю секунды даже не могла осознать, что только что увидела.

"Эй-эй-эй! Ты что делаешь?!" внезапно крикнула она в замешательстве и тревоге, инстинктивно шагнув вперед.

Даже спокойное выражение лица Разеаля слегка дрогнуло, и он удивленно моргнул. Он этого не ожидал. Мария только что ударила себя по лицу, всё так же глядя на него сквозь слёзы.

Но прежде чем кто-либо из них успел отреагировать...

Хлысь!

Последовала ещё одна пощечина.

Затем ещё одна.

Хлысь! Хлысь! Хлысь!

Рука Марии продолжала двигаться снова и снова. Каждый удар был громким и полным силы, её ладонь с жестокой интенсивностью обрушивалась на собственную щёку. И это не были лёгкие шлепки. Она била себя так, словно пыталась наказать себя настоящей болью.

Хлысь!... Хлысь!

Шесть... семь... может быть, даже больше ударов последовали один за другим в быстрой последовательности. Каждый сильнее предыдущего. Голова Марии слегка дергалась в сторону при каждом ударе, волосы разлетались от шлепков, а слёзы продолжали литься по её лицу.

Шок Софии быстро сменился настоящей тревогой.

"Эй! Эй!! Прекрати! Мария, успокойся! Что ты творишь!!!" закричала она, быстро шагнув к ней. Теперь в её голосе звучали и срочность, и беспокойство. Оттуда, где стояла София, Мария выглядела полностью поглощенной своими эмоциями, словно она потеряла над собой контроль.

София потянулась к ней, намереваясь схватить за руку и остановить, прежде чем она навредит себе ещё больше.

Но не успела она дотянуться...

Мария внезапно подняла вторую руку в сторону Софии. Её ладонь была выставлена вперед в ясном останавливающем жесте.

"Не надо" слабо, но твёрдо сказала Мария, её голос дрожал, пока слёзы продолжали падать из глаз.

София замерла на мгновение.

Мария медленно перевела свой полный слёз взгляд на неё.

"Я знаю, что делаю" сказала она, и её голос слегка надломился под тяжестью эмоций "Ты не понимаешь... и... не поймешь..."

Её глаза были красными и опухшими от слёз, а выражение лица было наполнено такой смесью вины и боли, что на это было почти больно смотреть. София остановилась окончательно. Она внимательно посмотрела на лицо Марии и сразу же увидела результат пощечин. Одна сторона щеки Марии уже стала ярко-красной, кожа раскраснелась от повторяющихся ударов.

Мария выглядела совершенно сломленной. Не физически... а эмоционально.

София слегка приоткрыла рот, желая что-то сказать, но слова так и не сорвались. В кои-то веки она действительно не знала, что было бы правильно сказать.

Тем временем Разеаль тихо наблюдал за всей этой сценой. Через мгновение он, наконец, заговорил.

"Тебе правда не нужно этого делать" спокойно сказал он, глядя на Марию "Всё в порядке. Мне всё равно никто не верил".

Он слабо пожал плечами и продолжил:

"Да и я тоже ничего не говорил. Так что... не делай этого. Это выглядит откровенно неловко. Всё нормально... Договорились?"

Его голос не был ни злым, ни резким. Скорее, он звучал почти устало. С точки зрения Разеаля, вся эта ситуация казалась просто... неловкой и нелепой.

Он искренне не знал, как должен реагировать. То, что Мария била себя по лицу прямо перед ним, не вызвало у него того эмоционального отклика, которого она, возможно, ожидала. Вместо этого он просто чувствовал дискомфорт.

Не то чтобы он вообще ничего не чувствовал. Но эмоции, которые он испытывал, были слишком сложными. Немного грусти. Немного раздражения. И странное чувство пустоты. Но больше всего это просто выглядело для него отталкивающе. Не потому, что он ненавидел Марию... а потому, что такое драматичное самобичевание не имело для него абсолютно никакого смысла. Просто... Чего она пыталась этим добиться?

Разеаль никогда и не просил Марию верить ему с самого начала. И он никогда этого от неё не ждал... Все поверили в обвинение. Мария была просто ещё одним таким человеком среди многих. Так что смотреть, как она вот так бьет себя... это выглядело просто ненужным. Почти глупым.

'Да, тебе жаль' тихо подумал он, глядя на неё 'Ладно. Но то, что ты бьешь себя, ничего не изменит'.

Он уже прошел через всё, что вызвала та ситуация. Унижение. Одиночество. Гнев. Боль. Страдания и всё остальное. Он уже всё это пережил. Какая теперь разница?

И что ещё важнее, Разеаль абсолютно неправильно понимал действия Марии. С его точки зрения это выглядело так, словно она пыталась ему что-то доказать. Словно она причиняла себе боль у него на глазах, чтобы продемонстрировать, насколько виноватой она себя чувствует... или чтобы показать ему, как сильно ей не всё равно.

Но Мария делала это не для него. Она делала это для себя. Она пыталась справиться с сокрушительной тяжестью собственной вины. Возможно, она просто пыталась заставить себя почувствовать физическую боль, пытаясь выплеснуть свои эмоции тем или иным способом, потому что всё стало слишком сложным.

Но Разеаль не мог увидеть этого ясно. И честно говоря, это даже не было его виной, что он неправильно понял её намерения.

В конце концов, его жизнь всегда была такой идиотской и жестокой. Когда ему это действительно было нужно, никто по-настоящему ему не верил... никто не приходил на помощь. А когда он, наконец, смог встать на ноги после того, как уже прошел через ад, боль и страдания, люди, которые когда-то причинили ему боль, теперь приходили с распростертыми объятиями, рассказывая, как им плохо и грустно... пытаясь показать ему свою боль и то, на что они готовы пойти, чтобы вернуть его, или его доверие.

Фактически, чем больше они делали подобные вещи, тем больше ему казалось, что они просто пытаются им манипулировать. Он вообще не знал, как к этому относиться. Но... он точно знал, что всё это не изменит ничего, независимо от того, насколько виноватыми и сожалеющими они пытались себя показать.

Сейчас это было просто... утомительно для него. Он не знал в чём дело. Он просто чувствовал себя... как-то паршиво. И вот теперь она пыталась бить себя перед ним, пыталась причинить себе боль, и действительно причиняла её, очевидно, заставляя его будто хоть как-то отреагировать..

И что теперь?

Она ждала, что он что-то почувствует от этого? Это должно было заставить его пожалеть её? Или, может быть, простить её после того, как он увидит, как жестоко она себя наказывает? Может быть, она пыталась показать ему, что действительно чувствует вину, что она не имела в виду тех вещей, в которые верила раньше. Может быть, она хотела, чтобы он увидел, как она обо всем сожалеет. Разеаль искренне не знал, как он должен реагировать, что говорить или делать.

Чем больше этих эмоций на него вываливали, тем более душной и запутанной становилась ситуация. Это не приносило ему облегчения. Это не заставляло его чувствовать себя понятым. Наоборот, от этого все становилось лишь тяжелее — странным и сбивающим с толку образом.

Его глаза оставались прикованы к Марии, пока она плакала перед ним, но его мысли унеслись куда-то далеко.

'Какой смысл в этом? Чего она добивается? Зачем она вообще это делает? Что ей от меня нужно?'

Он просто устал. Это была не та усталость, что приходит от физического истощения... это было нечто более глубокое. Это была та усталость, что накапливалась годами борьбы со всем в одиночку, годами ношения на себе недоразумений и обвинений, которые никто не потрудился поставить под сомнение. И вот теперь внезапно люди вели себя вот так прямо перед ним.

Били себя, плакали, извинялись так, словно их мир рухнул.

Он не понимал ничего из этого.

Возможно, кто-то другой увидел бы ситуацию иначе. Для большинства это выглядело бы как искреннее раскаяние, как отчаянная попытка человека искупить свою вину. Но для Разеаля всё это ощущалось просто... странным.

Ему не нужно было, чтобы кто-то причинял себе боль у него на глазах, чтобы доказать свое сожаление. Ему не нужно было, чтобы кто-то наказывал и бил себя, только чтобы показать, что ему не всё равно. И честно говоря, он даже не считал, что Мария была тем человеком, которому нужно было заходить так далеко.

Если хорошенько подумать, она в любом случае не сделала ему так уж много плохого.

Да, она поверила в обвинение, как и все остальные. Да, она насмехалась над ним и плохо с ним из-за этого обращалась.

Но по сравнению со всем остальным, что он перенес, по сравнению с ненавистью и жестокостью, которые обрушил на него остальной мир, действия Марии едва ли вообще имели значение. Для Разеаля то, что она сделала тогда, всегда казалось скорее ребячеством, чем чем-то ещё. Чем-то незрелым, движимым жаждой внимания и эмоциями, а не истинным злым умыслом.

Его это раздражало. Возможно, какое-то время он даже злился. Но это никогда не было тем, что по-настоящему ранило его, как другие предательства. Вот почему сейчас, глядя, как она ведет себя подобным образом, всё это казалось таким неуместным.

'Зачем она это делает?' молча недоумевал он.

Она выглядела как человек, совершивший непростительный грех. Но с его точки зрения, ситуация с самого начала никогда не была настолько драматичной.

От него отвернулся весь мир... а не только она. Так какое имело значение, что Мария поверила в те обвинения? Если каждый человек, поверивший в эту ложь, вдруг отреагирует вот так — плача, извиняясь, наказывая себя... то что тогда? Весь мир должен пасть перед ним на колени? Они все должны ползать у его ног и рвать на себе волосы из-за того, что были неправы?

Эта мысль казалась нелепой.

Разеаль медленно выдохнул.

Нет, это было не то, чего он хотел. Даже близко.

На самом деле, наблюдая, как кто-то ведет себя подобным образом, он чувствовал себя дискомфортно и странно. Это казалось почти неправильным. Потому что когда кто-то стоял перед ним, плача и причиняя себе боль вот так, это рождало внутри него странное чувство, которое он не мог легко объяснить.

Это заставляло его чувствовать, что они его жалеют. А это было то, что он абсолютно ненавидел.

Да, они поступили с ним несправедливо. Да, они поверили в ложь о нём... Но это не означало, что он хотел, чтобы они разваливались на части прямо перед ним из-за этого.

Он с самого начала никогда не ждал, что кто-то узнает правду.

Ему это было не нужно. Он этого не хотел.

И меньше всего на свете ему хотелось, чтобы с ним обращались как с несчастной жертвой, нуждающейся в их жалком сочувствии и жалости.