[Нивалис Сильверфрост]
Когда живительное тепло медленно вернулось к онемевшим пальцам рук и ног, Нивалис издала измученный стон и тяжело поднялась, двигаясь неуклюже, словно во сне.
— Идем, милая, — прошептала она, и голос ее надломился от холода, боли и свинцовой усталости. — Давай найдем безопасное место для ночлега.
Солнце уже поднялось, щедро заливая окрестности ярким светом. Пейзаж заиграл красками, наполнившись иллюзией тепла, но Нивалис слишком вымоталась, чтобы любоваться этой красотой. Ухватившись за веревку саней, она побрела в сторону соснового леса, подальше от речного берега — туда, где надеялась отыскать хоть какое-то укрытие. Сильвия безмолвно брела следом. Девочка больше не сидела в санях; на ходу она собирала сухие ветки и хворост, понемногу заполняя их поклажу топливом для будущего костра.
Пробираясь сквозь чащу, женщина цепким взглядом изучала каждый закуток. Вскоре впереди мелькнул крошечный, почти скрытый от глаз зев пещеры. Он выглядел как очередной сгусток того самого первобытного мрака, от которого она так отчаянно пыталась сбежать. Нивалис замерла. Внутри боролись страх и отчаянная нужда, но упускать такой шанс было нельзя. Помедлив мгновение, она шагнула вперед и осторожно заглянула в темноту.
Вопреки опасениям, пещера оказалась совсем крошечной. Какая-то часть ее сознания уже рисовала бесконечные подземные лабиринты, кишащие немыслимыми тварями, однако это была лишь скромная каменная ниша — не больше гостиной в их деревенском доме. И все же достаточно просторная, чтобы укрыть троих от ярости стихии. Убедившись, что во мраке не таится угроза, Нивалис с облегчением выдохнула и шагнула внутрь, втягивая за собой нагруженные сани.
На входе непрестанно завывал ветер, рождая протяжный свист, но стоило переступить порог, как шум стих, уступив место густой, успокаивающей тишине. Несмотря на снежные заносы снаружи, внутри оказалось на удивление сухо. Стены густо оплетали узловатые корни, а свод поднимался достаточно высоко, чтобы позволить выпрямиться в полный рост. Пол хоть и бугрился неровностями, ступать по нему было легко. Никаких следов чудовищ — лишь пара пыльных паутин в углах. Сущая мелочь для хозяйки, привыкшей содержать в чистоте целый дом.
Оглядывая каменные своды, Нивалис перевела дух; облачко пара сорвалось с ее губ, растворяясь в стылом воздухе.
— Хвала Богине, наконец-то нам улыбнулась удача, — пробормотала она и, повернувшись к дочери с мягкой, ободряющей улыбкой, добавила: — Это идеальное место, Сильвия, милая. Теперь мы в безопасности.
— В безопасности... — эхом отозвалась девочка, медленно кивнув. В ее золотистых глазах все еще плескалась пугающая, совсем не детская тревога.
Подойдя ближе, Нивалис ласково коснулась ледяной щечки ребенка.
— Да, радость моя, теперь все будет хорошо. Устроимся здесь и как следует отдохнем. — Наклонившись, мать оставила невесомый поцелуй на лбу дочери, отчего на бледном личике Сильвии проступил слабый румянец. Ее губки дрогнули, а в глазах блеснули невыплаканные слезы. Мягкое прикосновение материнских губ словно растопило сковавший ее ужас, и малышка послушно прошептала: «Хорошо, мамочка».
Спокойными, выверенными движениями женщина разобрала поклажу. Расстелив одеяла, она соорудила уютное гнездо для ночлега, а затем сложила из собранного Сильвией хвороста небольшой костерок неподалеку. Когда языки пламени весело затрещали, пожирая сухие ветки, Нивалис подвесила над огнем котелок, доверху набив его снегом. Несмотря на сокрушительную усталость, сковывающую мышцы, она твердо решила первым делом приготовить горячую похлебку. Слишком много времени прошло с тех пор, как в их желудки попадала нормальная, согревающая еда.
Пока снег медленно оседал и плавился на дне котелка, мать с нежностью наблюдала за Сильвией, бережно обнимавшей брата. Тепло костра сморило детей буквально за пару минут. Нивалис тепло улыбнулась, глядя на мирно свернувшихся калачиком малышей. Во сне Сильвия машинально сосала палец, тихонько причмокивая, а по ее подбородку стекала тонкая струйка слюны, оставляя влажное пятно на общем одеяле. Крошечный Астер уютно устроился в объятиях сестры, положив голову ей на руку. От этой беззащитной, невероятно трогательной картины к горлу Нивалис подступил ком, а на глаза навернулись слезы.
Лишь несколько мгновений назад она стояла на самом краю пропасти, готовая сдаться. Казалось, что все потеряно, что ее жизнь и жизни ее детей вот-вот безжалостно оборвутся в стылых сугробах. Но теперь они были в безопасности. В тепле. Под надежным каменным сводом. Все происходящее казалось нереальным, словно само мироздание даровало им чудо. Впервые за долгие дни изнурительной гонки Нивалис позволила себе расслабиться. Она привалилась спиной к шершавой стене пещеры, физически ощущая, как с плеч спадает неподъемный груз пережитого ужаса. Ожидая, пока закипит вода, женщина прикрыла глаза, жадно впитывая успокаивающий треск дров и мерное дыхание своих спящих детей.
Варево тихо булькало в котелке. Нивалис неспешно помешивала густую похлебку, и пряный, сытный аромат заполнял своды пещеры, принося с собой обманчивое, но такое желанное чувство безопасности. Запах горячего мяса на мгновение перенес женщину в прошлое, к уюту давно потерянного дома. На какую-то короткую, мимолетную секунду она позволила себе забыть о бесконечной борьбе за выживание, о тающих запасах еды и о тех ужасах, что рыскали снаружи во льдах. Сейчас существовало лишь это мгновение рядом с детьми — и она впитывала его без остатка.
Вскоре похлебка дошла до готовности. Нивалис осторожно разлила горячее варево по двум плошкам и склонилась над спящей Сильвией, ласково касаясь детского плеча.
— Просыпайся, маленькая моя, — тихо позвала она.
Девочка сонно заморгала, с трудом разлепляя веки. Сев на импровизированной постели, она сладко и широко зевнула, с очаровательной растерянностью оглядываясь по сторонам.
— Уже утро?
— Нет, радость моя, еще день, — мягко рассмеялась Нивалис, нежно поглаживая дочь по растрепанным волосам. — Смотри, что я для нас приготовила.
С теплой улыбкой она протянула девочке миску с ложкой.
Распахнув золотистые глазки, Сильвия завороженно уставилась на пар, поднимающийся от горячей еды. Она неловко заерзала — тело всё еще ныло после долгой тряски в санях — и, потерев лицо кулачком, снова зевнула. Но тут же её животик предательски и громко заурчал. Обеими руками малышка жадно вцепилась в миску. Нивалис с мягкой улыбкой наблюдала, как дочь без единого слова набросилась на еду, опустошая посуду с невероятной скоростью.
— Не забывай жевать, торопыга, — со смешком предупредила Нивалис, и в её голосе скользнула безграничная нежность.
Сильвия тут же послушно сбавила темп, старательно пережевывая каждый кусочек и громко сглатывая, изо всех сил стараясь не подавиться. Наконец, она задумчиво облизала губы. В её золотистых глазах плескалась такая чистая, по-детски искренняя любовь, когда она посмотрела на мать.
— Очень вкусно, мамочка. Спасибо большое.
— На здоровье, милая, — с теплой улыбкой отозвалась Нивалис, ласково проводя ладонью по нежной щечке дочери. — Я так рада это слышать.
Девочка ответила ей такой же светлой, невинной улыбкой и вновь склонилась над миской, бережно выскребая остатки сытной похлебки и наслаждаясь каждым глотком. Остаток трапезы прошел в умиротворенной тишине. Они просто купались в этом крошечном оазисе тепла и покоя, укрытые от всего мира каменными сводами пещеры. Когда посуда опустела, настало время для полноценного отдыха.
— Мне кажется, или здесь стало совсем жарко? — Нивалис тыльной стороной ладони смахнула со лба бисеринку пота, не переставая улыбаться.
— По-моему, идеально, — согласно кивнула Сильвия, забираясь в их импровизированную постель. — Вот бы так было всегда, — вздохнула она, стягивая с себя одежду.
Первыми полетели в сторону шерстяные носки, обнажив маленькие, хрупкие ступни. Девочка забавно пошевелила крошечными пальчиками в воздухе, ловя кожей струящийся от костра жар, и тихо, радостно хихикнула:
— Как хорошо-о...
— Согласна, — выдохнула Нивалис, забираясь под теплые одеяла к детям и тоже начиная раздеваться.
Сильвия стащила штанишки, под которыми ничего не было. Отблески пламени затанцевали на бледной детской коже. Отбросив вещи в сторону, она стянула через голову свитер, оставшись в чем мать родила. Поднявшись на коленки, девочка сладко потянулась, закидывая ручки за голову и слегка выгибая спинку.
— Ой, как я люблю, когда тепло! — воскликнула она, и её звонкий, счастливый голосок эхом разнесся по тихой пещере.
Как только Нивалис избавилась от последних элементов одежды, Сильвия тут же нырнула в её объятия, крепко прижимаясь к матери. Девочка с довольным мурчанием уткнулась личиком в её налитую грудь, ласкаясь и потираясь щекой о теплую плоть. Нивалис крепко обхватила дочь руками, прижимая их обнаженные тела друг к другу. От приятного соприкосновения разгоряченной кожи обе тихо, заразительно захихикали. Это кожное тепло казалось чем-то до одури естественным и прекрасным, особенно после того, как стужа так долго и безжалостно вытягивала из них жизнь.
Слова больше не требовались. Они просто лежали, растворяясь в спасительном тепле и близости, вслушиваясь в убаюкивающее потрескивание поленьев. Их кожа нежно соприкасалась, впитывая каждой клеточкой жар, исходящий от танцующего пламени.
Устроившись рядом, Сильвия по своей давней привычке потянулась губами к материнскому соску. Её прекрасные золотистые глаза неотрывно смотрели на лицо Нивалис, пока она мерно посасывала, вытягивая густое молоко. Тяжесть в груди спала, и Нивалис облегченно выдохнула. Она заботливо обхватила ладонью затылок дочери, ласково перебирая прядки волос, пока малышка жадно утоляла голод.
Затем женщина повернулась к сыну. Астер тоже потянулся к материнскому телу. Младенец жадно припал ко второй груди, его крошечное личико мгновенно расслабилось, глазки закрылись, и он уютно устроился в надежном изгибе материнской руки.
Нивалис откинулась на спину и прикрыла глаза, полностью отдаваясь моменту. Было в этом какое-то первобытное, щемящее блаженство — лежать вот так, окруженной своими детьми, ощущать их горячее дыхание, тяжесть их маленьких телец и ритмичные толчки крошечных губ, пьющих её молоко.
Когда дети насытились, Нивалис заботливо укутала всех троих широким одеялом. Сильвия, как обычно, устроилась прямо на матери, используя её мягкую грудь вместо подушки.
— Сладких снов, — прошептала Нивалис.
Она размеренно и нежно поглаживала дочку по спинке, наблюдая за тем, как медленно слипаются её глазки. Оставив невесомый поцелуй на лобике посапывающего Астера, Нивалис наконец позволила себе закрыть глаза, проваливаясь в глубокий, спасительный сон под мирный шепот костра.
[Сильвия]
Сильвия беспокойно заворочалась. Сквозь дрему пробивалось назойливое, неприятное ощущение: к щеке прилипло что-то влажное. Сон не отпускал, и девочка попыталась отмахнуться от дискомфорта, лишь сильнее потеревшись макушкой о материнскую грудь и глубже зарываясь личиком в её спасительную мягкость. Этот особенный, родной аромат, принадлежавший одной лишь Нивалис, сегодня казался удивительно густым и сладким; от каждого вдоха во рту скапливалась слюна, а на детских губах расцветала счастливая, сонная улыбка.
Но липкая влага на коже не исчезала, упрямо заставляя разомкнуть веки. Часто моргая, чтобы прогнать тяжелую дремоту, Сильвия попыталась сфокусировать взгляд в полумраке. Трудно было понять, сколько прошло времени, но инстинкты подсказывали — стояла глубокая ночь. Почти не шевелясь, девочка скосила глаза на кострище: угли подернулись серым пеплом, источая лишь тусклое, умирающее свечение, а в пещеру вновь прокрался могильный холод. Сильвия медленно повернула голову к матери, и от представшего перед ней зрелища детское сердечко испуганно екнуло.
Пылающие щеки и рваное, загнанное дыхание выдавали жесточайшую лихорадку. Лицо и обнаженное тело Нивалис густо покрылись крупными каплями испарины. Кожа женщины пугающе блестела от пота, ловя на себе тусклые, багровые отблески умирающих углей.
— М-мамочка... — тревожно прошептала Сильвия, осторожно тряхнув Нивалис за плечо. Веки женщины дрогнули, приоткрывая мутные, расфокусированные глаза, но тут же безвольно сомкнулись.
— Мамочка? С тобой всё хорошо? — крошечная ладошка легла на материнский лоб, и от этого прикосновения Нивалис едва слышно застонала, слабо заерзав на лежанке. Её кожа горела нестерпимым, пугающим жаром. Женщина дышала со всхлипами, сквозь сон издавая жалобные, гортанные звуки. Пересохшие губы приоткрылись, с шумом выпуская раскаленный воздух, и до Сильвии донеслось бессвязное, лихорадочное бормотание.
— Пожалуйста, проснись! — в отчаянии взмолилась девочка, уже сильнее дергая мать за плечи. Но все усилия были тщетны: Нивалис оставалась в бреду, глухая к её мольбам. — Мамочка! Умоляю, ты должна проснуться! С тобой что-то не так! — по бледным детским щекам покатились первые горошины слез. Разум пятилетнего ребенка отказывался понимать, почему самый родной человек не отзывается на её крик. Сильвия продолжала рыдать, изо всех сил тряся бесчувственное тело, но Нивалис лишь крупно, болезненно дрожала.
— Пожалуйста, мамочка! Открой глазки! — захлебываясь от первобытного ужаса, кричала девочка в равнодушную пустоту пещеры.
Когда солнце поднялось над невидимым горизонтом, его холодные утренние лучи пробились сквозь щели у входа, заливая пещеру обманчивым золотистым светом. Сильвия так и просидела всю ночь, не смея шелохнуться. Она замерла у постели больной, как изваяние, безотрывно глядя на мать сквозь непрерывный поток безмолвных слез.
Нивалис всё так же стонала, глухо бормоча что-то в бреду — Сильвия не могла разобрать ни единого слова. Лицо женщины болезненно исказилось, капли пота беспрерывно стекали по её вискам и тонкой шее, а грудь судорожно вздымалась при каждом мелком, прерывистом вдохе. Воздух в пещере выстудился окончательно; костер давно превратился в мертвую горстку золы. Ледяная стужа начала пробирать и саму Сильвию, заставляя детское тельце биться в крупной дрожи. Девочка подтянула колени к подбородку, отчаянно обхватив их руками, пытаясь сохранить хоть крохи тепла.
— Пожалуйста, мамочка... Я так тебя прошу... Проснись, пожалуйста! — дрожащим, сорванным голосом умоляла Сильвия сквозь надрывные всхлипы. Одной рукой она бережно, словно боясь причинить боль, гладила пылающую щеку Нивалис, а другой мертвой хваткой вцепилась в её ладонь.
— Мамочка... Здесь становится так холодно... Ты должна проснуться... — её голос сорвался на беспомощный шепот, потонув в новых потоках слез. Слова едва можно было разобрать из-за тяжелых, удушливых рыданий.
Тянулись томительные часы. Липкая паника захлестывала Сильвию, умоляя сделать хоть что-нибудь, помочь, спасти... но в детской голове гуляла лишь звенящая пустота. Девочка сидела возле Нивалис, судорожно сжимая её ладонь, и беззвучно глотала слезы в ожидании чуда. Но чуда не происходило. Женщина всё так же болезненно стонала, беспомощно мечась в лихорадочном бреду. Сильвия испробовала уже все известные ей способы, однако мать так и не пришла в себя.
Первой осмысленной мыслью, пробившейся сквозь пелену ужаса, стало разведение огня. Детский разум цеплялся за простую логику: если маме станет тепло, она перестанет дрожать, и тогда всё снова будет хорошо. Наспех натянув пальто, Сильвия выскользнула на кусачий мороз, чтобы собрать по округе сухие ветки.
Вернувшись, она дрожащими ручонками принялась рыться в вещах, выискивая кресало, нож и трут. Сердечко бешено колотилось, пока девочка старательно укладывала хворост поверх вчерашней золы. Волнуясь, она ударила сталью по кремню, точь-в-точь повторяя движения матери, отчаянно пытаясь высечь спасительную искру. С каждой неудачной попыткой воздух в пещере, казалось, сгущался от напряжения. Сиплое, надрывное дыхание и бисеринки пота на лбу Нивалис преследовали Сильвию, пока та воевала с огнивом. Она беспомощно наблюдала, как содрогается в ознобе родное тело, и отчаяние всё глубже пускало корни в детскую душу.
В конце концов, обида и злость взяли верх. Сильвия ударила кресалом с такой силой, на какую только была способна. И наконец-то сверкнула искра, а следом от трута потянулась тонкая струйка сизого дыма. Девочка с замиранием сердца следила, как мох тлеет, упрямо отказываясь разгораться в настоящее пламя.
Внезапно в памяти всплыло, как Нивалис всегда осторожно раздувала крошечный огонек, помогая ему набрать силу. Наклонившись к самому кострищу, Сильвия прерывисто, дрожаще выдохнула на трут. На глаза навернулись слезы — огонь не брался, а единственный крохотный уголек начал предательски меркнуть, погружаясь во мрак.
— Пожалуйста... — прошептала она срывающимся голоском. — Не умирай, мамочка, прошу тебя.
Отчаяние ледяной хваткой сдавило грудь — надежда утекала сквозь пальцы. Но в то самое мгновение, когда всё казалось конченым, в самом центре трута, словно из ниоткуда, проклюнулась багровая точка, ослепительно вспыхнув изнутри. Искорка веры зажглась и в сердце Сильвии. Она снова подула на угли, завороженно наблюдая, как жар разрастается с каждым её вдохом. Набрав полные легкие воздуха, девочка дунула со всей силы, до последней капли выдавив из себя воздух. Произошло чудо: трут занялся, и прожорливое оранжевое пламя жадно набросилось на хворост. Первые желтые языки радостно заплясали по сухим веткам, и по венам Сильвии разлился пьянящий триумф.
— Да! — победно вскрикнула она, вскинув кулачок в воздух.
Она подкидывала дрова до тех пор, пока костер не набрал силу, заливая мрачную пещеру спасительным светом и теплом. Пламя причудливо извивалось и танцевало, отбрасывая на каменные своды уютные золотистые блики. Как только огонь занялся ровно и ярко, Сильвия бросилась обратно к матери.
— Мамочка! Мамочка! — вскрикнула Сильвия.
Упав на колени, она бережно сжала ледяные ладони Нивалис. Лицо женщины было пугающе бледным, усыпанным каплями испарины, но рваный ритм дыхания, казалось, стал чуть ровнее, хотя бы самую малость. Сильвия заботливо, рукавом своего пальто, отерла пот со лба матери. Её щеки пылали, а сухие губы были слегка приоткрыты.
Сильвия крепко сцепила пальцы в замок и начала истово, горячо шептать:
— Пожалуйста, Боги и Богини, защитите мою мамочку. Не забирайте её у нас... — молилась девочка всем своим израненным сердечком. — Пожалуйста, сохраните ей жизнь. Оставьте её с нами. Обещаю, я всегда буду хорошей девочкой.
Но ничего не изменилось. Нивалис всё так же неподвижно лежала в забытье. Сильвия смотрела на неё, отказываясь понимать, почему всё это происходит. Зачем маме так страшно мучиться, особенно после всего того, что им пришлось пережить? Бросившись к Нивалис на грудь, девочка обвила её руками и зарыдала, захлебываясь безудержными, глухими всхлипами, пряча мокрое от слез личико.
Ранние сумерки уже вступали в свои права, а солнце медленно тонуло за горизонтом, заливая мир бледным, угасающим светом. Снова пошел снег, укрывая округу ледяной белизной. В полумраке пещеры Сильвия пыталась накормить маленького Астера: девочка осторожно прижимала брата к груди Нивалис, тихонько уговаривая его взять молоко.
Младенец нехотя обхватил сосок губами и принялся сосать. Желудок самой Сильвии мучительно свело от голода, но сейчас жизнь матери и брата заботила ее куда больше собственной звенящей пустоты внутри. Ей было страшно отойти от мамы хотя бы на шаг. Поэтому девочка терпеливо ждала, пока малыш не насытится, а затем бережно уложила его спать под боком у беспамятной Нивалис.
Сильвия тихо сидела у костра, потеряв счет времени. Тишину нарушал лишь редкий треск веток, которые она кропотливо собирала весь день. Взгляд затуманился, утонув в пляшущих языках пламени, а мысли текли лениво и бесцельно. В голове стояла вязкая пустота. Внезапно живот снова жалобно заурчал, безжалостно напоминая о голоде — за весь день она не съела ни крошки.
Бросив взгляд на так и не пришедшую в сознание маму, девочка с ужасом осознала: Нивалис тоже ничего не ела и не выпила ни глотка воды. Эта мысль ледяной иглой кольнула сердце. Схватив из припасов бурдюк, Сильвия поднесла его к бледным губам матери и осторожно наклонила. Но стоило живительной влаге попасть в рот Нивалис, как ту сотряс жестокий приступ кашля, и вода брызнула во все стороны.
Вторая попытка оказалась не лучше — Нивалис просто не могла глотать. Измученное тело снова зашлось в кашле, а струйки воды бессильно стекли по подбородку, впитываясь в спальные мешки. Сильвия застыла; по щекам покатились горячие слезы. Отчаянно шмыгая носом, она лихорадочно соображала, что же делать.
Наконец в детской головке созрел план. Девочка запрокинула голову и медленно влила воду из бурдюка себе в рот. Надув щеки от набравшейся жидкости, она склонилась над матерью. Пальчиками зажав ей нос, Сильвия прижалась своими губами к ее губам и принялась осторожно вдувать воду в пересохший рот Нивалис. Женщина поперхнулась, судорожно хватая воздух, но в конце концов рефлекторно сглотнула большую часть влаги. Сделав пару резких вдохов, она затихла, а Сильвия торопливо отерла рукавом ее мокрый подбородок.
Снова набрав полный рот воды, Сильвия приникла к распухшим губам матери, стараясь проталкивать жидкость в горло так аккуратно, чтобы та больше не захлебывалась. Эта изнурительная процедура повторялась раз за разом, пока бурдюк не опустел.
— Вот и умница, мамочка, вот и хорошо, — ободряюще прошептала Сильвия. Вытерев слезы тыльной стороной ладони, она бережно отложила пустую кожу в сторону. — Сейчас я попробую приготовить нам поесть.
Поднявшись на ноги, девочка взяла котелок. Его стенки погнулись после недавней стычки с чудовищем в темном лесу, но свою функцию он все еще выполнял. В точности копируя привычные действия матери, Сильвия набрала в посудину снега прямо у входа в пещеру и притащила обратно. Пыхтя от натуги, она пристроила котелок над огнем и вновь уселась рядом с Нивалис. Пристально наблюдая, как белые хлопья медленно тают, превращаясь в воду, девочка твердо решила ни на шаг не отходить от постели, чтобы прийти на помощь по первому же зову.
Порывшись в скудных припасах в поисках хоть чего-нибудь съедобного, она выудила пару картофелин и морковку. Там же отыскался и нож. Тот самый, которым она защищала маму. Едва пальцы сомкнулись на рукояти, руку свело такой жуткой дрожью, что лезвие со звоном рухнуло на камни. Сильвия оцепенела, не в силах даже потянуться за ним. В сознании яркой вспышкой возник образ человека, которого она убила ради спасения Нивалис. Самое страшное, самое болезненное воспоминание обрушилось на нее всей своей тяжестью.
— В-все хорошо... М-мне нужно... Я должна сделать это ради мамочки, — дрожащим голосом пролепетала девочка, нехотя подбирая упавшее оружие с холодных камней.
Пытаясь успокоить колотящееся сердце, она остекленевшим взглядом уставилась на лезвие. Память предательски подсовывала тошнотворное ощущение того, как сталь с хрустом входит в живую плоть. Мотнув головой, Сильвия изо всех сил заставила себя отогнать этот кошмар и трясущимися руками принялась чистить картошку.
Она старалась нарезать овощи в точности так, как учила мама, но движения выходили дергаными и неловкими. Оказалось, это куда сложнее, чем виделось со стороны: крошечные детские ладошки не могли крепко ухватить тяжелую рукоять, отчего ломтики получались кривыми и толстыми.
— Ну почему это так тяжело... — сквозь зубы пожаловалась Сильвия, в отчаянии прикусив нижнюю губу.
Внезапно лезвие соскользнуло, больно полоснув по пальцу. На коже выступили алые капли крови, заставив девочку тихо вскрикнуть. Она тут же сунула порезанный палец в рот, слизывая солоноватый металлический привкус.
Борьба с упрямыми овощами затянулась надолго. Сильвия медленно и кропотливо кромсала ингредиенты, пока кучка на доске не стала выглядеть хотя бы приемлемо. Сбросив все в котелок, она принялась ждать, когда закипит вода.
— Что бы еще туда бросить? — пробормотала она, озираясь в поисках добавки для супа.
В памяти всплыло, что мама всегда приправляла еду сушеными травами для аромата. Снова нырнув в мешки, Сильвия извлекла на свет холщовый сверток с сухими стебельками.
— Их ведь можно брать, да? — неуверенно спросила она в пустоту, прекрасно понимая, что ответить ей некому.
Не дожидаясь ответа, девочка кинула щепотку трав в варево и принялась помешивать.
— А как понять, что готово? — прошептала она, хмуря брови. Сильвия напряженно пялилась в бурлящую воду, гадая, пора ли снимать котелок с огня или еще рано. «Наверное, нужно подождать еще немного», — решила она про себя, продолжая водить ложкой по кругу и высматривая хоть какие-то изменения.
Пока снаружи завывал крепчающий ветер и без устали валил снег, Сильвия склонилась над матерью и горячо зашептала:
— Не бойся, мамочка. Я о тебе позабочусь.
Смахнув очередную порцию непрошеных слез, она глубоко вздохнула.
Зачерпнув деревянной ложкой немного бульона с мелкими кусочками картофеля из свежесваренного супа, девочка поднесла ее к лицу. Осторожно подув на варево, она отправила порцию себе в рот. Овощи оказались пресными и совершенно безвкусными — разительный контраст с теми восхитительными блюдами, которыми всегда баловала ее мама. Но это была хоть какая-то еда.
Тщательно пережевывая кашицу, чтобы не оставить ни единого крупного комка, Сильвия приблизилась к лицу матери. Одной рукой она слегка разжала ей челюсти, а другой — зажала нос. Приоткрыв губы, девочка вновь приникла ко рту Нивалис, осторожно проталкивая пережеванную картофельную массу вместе со слюной прямо ей в горло. Губы Сильвии были влажными и солоноватыми от непросохших слез. Она легонько дула, помогая еде продвинуться внутрь, и зорко следила, чтобы ни капли бесценной похлебки не пропало зря.
Сработал рефлекс: Нивалис судорожно сглотнула, слегка поперхнувшись скользнувшей в горло кашицей. Сильвия тут же стерла влажную дорожку, сбежавшую по материнскому подбородку, и продолжила кормить её изо рта в рот, изредка проглатывая немного похлебки сама. Она поймала нужный ритм, чередуя порции для себя и для больной матери, пока котелок не опустел до самого дна.
Как только с едой было покончено, Сильвия прилегла рядом. Она прижалась ухом к груди Нивалис, вслушиваясь в глухой стук сердца, до одури боясь, что в любой момент оно может остановиться. Тонкие детские пальчики трепетно поглаживали пылающую щеку матери, убирая прилипшие от пота пряди волос.
— Пожалуйста... не бросай меня, мамочка... — тихо, надрывно всхлипывала девочка.
За стенами укрытия окончательно сгустилась ночь, и внутри пещеры тревожное пламя костра начало отбрасывать на бледное лицо Нивалис жутковатые, пляшущие тени. Её кожа, всё еще покрытая испариной, ловила тусклые оранжевые отблески огня. В какой-то момент веки женщины дрогнули и на секунду распахнулись, тут же сомкнувшись обратно, словно она блуждала в тяжелом сне. Сильвия не сводила с неё воспаленных глаз, ловя каждое, даже самое слабое движение. Она не смела сомкнуть век, скованная страхом пропустить то самое, непоправимое мгновение.
Девочка из последних сил сопротивлялась сну, борясь столько, сколько вообще могло выдержать истощенное тело пятилетнего ребенка. Но в конце концов чудовищная усталость взяла свое. Веки налились свинцом, зрение затуманилось, и она уснула прямо так, сидя, уронив тяжелую головку на грудь матери. Неподалеку мирно посапывал Астер, доверчиво прижавшись к теплому материнскому боку.
Комментарии к главе
Пока нет комментариев к этой главе. Будьте первым!