— Точного ответа дать не могу. Всё-таки речь идёт о том, что связано с душой... Она может заговорить хоть сегодня ночью, а может пройти и несколько лет. Обычно со временем, в процессе восстановления, когда душевные раны затягиваются, речь возвращается сама собой. Самое главное — не торопить события.

— Так и поступлю. Ах… я только о делах и говорю. Выпейте чаю, доктор. Вы ведь любите этот сорт.

— Помните об этом... Благодарю вас.

Альберто, придворный врач императорской семьи, учтиво поднял чашку. Ещё несколько минут назад он казался строгим и суровым, но стоило ему вдохнуть аромат чая и мягко улыбнуться — перед глазами был уже не царственный лекарь, а добродушный дедушка из соседнего дома. Энох тоже улыбнулся и сделал глоток.

В приёмной слышался только звон фарфора. Альберто, попивая чай, как бы мимоходом заметил:

— Леди попросила меня выдать заключение.

— Заключение? По поводу побоев?

— Нет, заключение, подтверждающее отсутствие у неё психических отклонений.

— А вы как сами считаете?

— Самоповреждение всегда свидетельствует о внутренней нестабильности. В повседневной жизни человек может выглядеть абсолютно нормально, рассуждать здраво, но стоит совпасть определённым обстоятельствам — и он теряет над собой контроль. Учитывая ещё и мутизм… бесспорно, это говорит о психологической неустойчивости. Однако… — Альберто задумчиво провёл ладонью по бороде. — Способность к мышлению у неё не нарушена. Леди Элисия вполне может вести нормальную жизнь. Разумеется, при условии, что её состояние не усугубится.

Выходит, ей нужна была не справка о побоях, а подтверждение вменяемости?
Это было неожиданно, но Энох не стал возражать. Он кивнул:

— Дайте ей то, что она просит.

— Разумеется... Ах да, вы собираетесь на мессу на следующей неделе?

— Не думал. А что?

— Его Величество интересовался.

— Отец? Странно. Он же терпеть не может архиепископа и на мессу из-за него не ходит. С чего вдруг?

Отношения между императорской семьёй и храмом были сложными. Точнее говоря, император и архиепископ едва переносили друг друга. Император не доверял храму, неподконтрольному короне, а архиепископ презирал императорский дом за пренебрежение святынями.

Зато знать всегда поддерживала тесные связи с храмом: каждый дворянин проходил крещение, обряд совершеннолетия и венчание в стенах святилища. О том, насколько холодны были отношения императора с храмом, красноречиво свидетельствовал факт, что на мессе появлялись только аристократы — сам император не показывался там вовсе.

— Иначе Его Величество не увидит младшего сына. Позавчера он даже потребовал провести осмотр, утверждая, что не может вспомнить, как вы выглядите.

— …Ха-ха-ха, это шутка?

— К сожалению, нет. К счастью, осмотр показал, что Его Величество в здравом уме и твёрдой памяти. Великая радость для Империи.

— …Ладно, я пойду на мессу.

— А почему бы вам заодно не прочитать молитву от лица императорской семьи?

Во время мессы один из дворян традиционно читал молитву от имени всех собравшихся. Обычно это были дежурные слова о процветании Империи и здравии монарха, и Энох ни разу не удостаивал их своим вниманием. Его ответ прозвучал с явным неудовольствием:

— Отец всегда говорил, что всё это лицемерие ему отвратительно.

— Но ведь младший сын будет молиться за здоровье отца. Найдётся ли отец, который осудит такое?

— …Я подумаю.

— Передам в храм, что вы рассмотрите эту возможность. Ну а я, с вашего позволения, откланяюсь. Зовите, если что понадобится.

Ну да, явится, как же. Только за это мне придётся расплачиваться. И в этот раз доктор не ушёл с пустыми — получил и обещание прийти на мессу, и согласие на молитву. Энох никак не мог скрыть недовольства на лице.

— …Вы, наверное, очень заняты. Не хочется лишний раз вас тревожить, Альберто.

— Нисколько. Его Величество в прекрасном здравии, так что работы у меня, можно сказать, нет. Ха-ха-ха.

— А... ясно.

Альберто поднял саквояж. Взгляд, строгий до этого момента, смягчился, когда он посмотрел на Кэмела.

— Сын мой, вижу, тебя здесь хорошо кормят. 

— Так и есть, отец. 

— Ну и хорошо. Заботься о Его Высочестве.

— Слушаюсь, отец.

Альберто легонько хлопнул Кэмела по плечу и покинул приёмную. 

Его младший сын уехал за границу вместе с Энохом и даже после возвращения был всё время рядом с принцем, так что сегодня они встретились впервые. Но реакция Альберто оказалась удивительно спокойной — ни объятий, ни бурной радости, просто лёгкий хлопок по плечу.

Впрочем, Кэмел был таким же. Стоял по стойке смирно и спокойно отвечал: «Да, отец». Ну хоть бы спросил: «Как вы поживаете?»... Ну, точно отец с сыном друг друга стоят. Энох, прекрасно понимая, что именно так они выражают свою привязанность, улыбнулся и поднялся.

— Куда идёте, Ваше Высочество?

— Куда я ещё могу идти? Не задавай глупых вопросов, Кэмел.

— Вы ведь слышали рекомендации врача? Прошу воздержаться от действий, способных навредить восстановлению миледи.

— Мне же сказали — главное без фанатизма.

— Ваше Высочество.

— Да шучу я. Что я, совсем безмозглый скот, что ли? Думаешь, накинусь на неё?

— Формулировка, мягко говоря, недостойная принца, но смысл верный. Вы всё же человек, хоть и балансируете на грани. Постарайтесь вести себя по-людски.

Энох хотел было выругаться, но вместо этого лишь мягко улыбнулся. Мысль о том, что теперь он может свободно видеть Элисию, заметно подняла ему настроение.

Лёгкой походкой он направился в её покои. Она стояла и задумчиво глядела в окно. Как и ожидалось, изумрудное платье восхитительно ей шло. 

Жаль, что она не подняла волосы — тогда тонкая шея смотрелась бы ещё изящнее. Впрочем, распущенные локоны придают ей кроткое очарование.

— О чём задумались?

Энох обнял её за талию и положил подбородок ей на плечо. Элисия вздрогнула, напряглось, но он сделал вид, что не заметил.

— М? Что за мысли тебя тревожат?

Элисия слегка покачала головой.

— Просто так. Ничего.

По движению её губ Энох догадался о смысле и проследил за её взглядом. Там садовники выдирали кусты роз с корнями. Энох демонстративно чихнул, словно нос зачесался от аллергии. 

— У меня внезапно началась аллергия на розы. Вот и избавляемся от них. Что бы ты хотела посадить взамен? Теперь это твой дом — тебе решать.

Это чересчур. Лицо Элисии говорило само за себя. Она, видно, ожидала, что ей подберут скромный домик, а не вручат дворцовую резиденцию.

Энох и сам понимал, что он переборщил, но не собирался отступать. Среди множества загородных владений этот особняк был лишь одним из многих. Правда, выбрал он самый красивый, руководствуясь порывом. И ничуть об этом не жалел. Я хотел отдать ей лучшее — вот и всё.

— Уже поздно. Я отдал распоряжение переоформить дом, так что пути назад нет. К концу недели ты официально станешь хозяйкой.

Элисия молчала. Она только смотрела, как выдирают и бросают в кучу розы. И в этом молчании было что-то пугающее. Она ведь больше не в руках Доминика... Почему же не выглядит счастливой? Энох не выдержал и, чтобы заглушить тревогу, принялся сам вести односторонний разговор:

— Что собираешься делать дальше? Я думаю, стоит официально подать запрос на раздельное проживание. Развод возможен только с разрешения храма, но для раздельного проживания достаточно обоюдного согласия. Попроси Доминика. Если пригрозить, что раскроешь факт побоев, он наверняка согласится. Уж публично позориться он точно не захочет.

Элисия слабо улыбнулась.

Что это значит? Энох всю жизнь не выносил болтливых собеседников. Особенно если они были вульгарны и заносчивы — как Доминик. Вечера с ним были невыносимы. Если бы не просьба Илленоа войти в дом Пауэллов, он бы и близко не подошёл к этому человеку.

Но на этот раз было иначе. Эноху хотелось, чтобы она говорила. Пусть без остановки, пусть даже глупости, пусть даже дерзости — лишь бы выражала свои мысли.

Нет... Хотя бы посмотри на меня. Так же, как прошлой ночью — так, словно кроме меня в этом мире никого не существует, чтобы твои синие глаза отражали одного меня.

Может, она ещё не уверена в решении разойтись с мужем? Впрочем, у знати это было обычным делом — замаскировать раздельное проживание под длительное путешествие. Семейные разлады считались слабостью, а в высшем обществе показывать слабость — всё равно что подписать себе приговор.

Энох подавил вздох и сменил тему:

— На следующей неделе мне придётся идти на мессу. Отец там будет… Чёрт, возможно, мне ещё и молитву придётся читать.

Наконец Элисия перевела на него взгляд. Энох, поймав эти синие глаза, улыбнулся так искренне, что сам ощутил себя восторженным ребёнком.

— Знаю, это смешно. Такой, как я, и — произношу молитву от имени всей знати. Без веры, но с кучей желаний. Наверное, Бог разгневается... Лучше тебе не ходить на эту мессу.

Она не улыбнулась, просто смотрела на него. Её взгляд остановился на его волосах.
Энох машинально тронул свои светлые пряди.

— Ты часто смотришь на мои волосы. Тебе, наверное, блондины нравятся.

Элисия опустила глаза. Почему-то, глядя на его волосы, я всё время вспоминаю Илленоа. Но сказать это вслух как-то… странно.

Спустя мгновение она пошевелила пальцами. Энох замер, наблюдая, как тонкие пальцы выводят слова на его руке, и округлил глаза. Он ожидал чего-то вроде признания в пристрастии к золотым волосам, а увидел совсем другое.

[Можно мне?]

— …Что именно? Ты о молитве? Или хочешь прийти на мессу?

Кивок.

— Но там будет Доминик. Я же предлагал написать ему письмо, а не встречаться лично.

[Так этот вопрос не решить. Я думаю о разводе.]

Развод? Не раздельное проживание, а развод? Энох потерял дар речи. В Империи решение о разводе знати находилось полностью в руках храма. Даже императорская семья не могла вмешаться в эти дела.

Пока он колебался с ответом, Элисия снова задала вопрос:

[Ваше Высочество, мне можно?]

— Молитва не исполнит твоё желание. Ты это понимаешь?

Кивок.

— Тогда... делай, как хочешь.

[Могу я через пару дней выйти из дома? Мне нужны кое-какие вещи.]

— Скажи служанкам, они всё подготовят.

[Я должна выбрать сама.]

— Тогда не спрашивай разрешения. Это твой дом. Ты можешь делать, что хочешь.

[Просто привычка. Хорошо, так и сделаю.]

Значит, раньше ей приходилось каждый раз просить разрешения выйти. Чем её положение отличалось от рабства? Энох стиснул зубы, с трудом подавляя охватившую его ярость.