Если я умру, то увижу родителей и Илленоа... Не придётся больше бороться за тяжёлую, полную страданий жизнь. Не придётся насильно подавлять тоску по семье.

Но как же Доминик?

Если я умру, торговый дом достанется ему.

Так умирать нельзя. Нет, даже если умирать, то только после того, как затащишь Доминика в самую глубину ада. Элисия распахнула глаза, из последних сил сжала в ладони горсть земли и швырнула ему в лицо.

— А-а-ах! Тварь поганая!

Доминик зажмурился и отшатнулся. Элисия, с трудом ворочая дрожащими руками и ногами, поползла прочь, корчась, словно раненое насекомое. Сознание то и дело проваливалось в темноту, но она прикусывала кончик языка, заставляя себя держаться. Если останусь здесь, он меня убьёт. Надо убираться отсюда. Подальше от этого чудовища.

Доминик, всё ещё растирая глаза, подскочил к ней, грубо вцепился в волосы. И, словно только сейчас осознав, что вокруг открытое пространство, или же решив добить её уже дома, заорал дворецкому:

— Подгони карету! Живо!

— Да, господин.

Дворецкий, всё это время хладнокровно наблюдавший за издевательствами Доминика, тут же махнул ожидавшим слугам. Те быстро собрали чайный сервиз, сложили стол и отступили. К пустырю подкатила пара карет: в одну аккуратно погрузили вещи, вторую распахнули для хозяина.

— Карета готова, господин.

— За мной!

Доминик, волоча Элисию за волосы, потащил её к карете. Она изо всех сил отбивалась, беспорядочно молотя руками и ногами, но расстояние между ней и дверью неуклонно сокращалось. Если бы я могла закричать... Из горла вырывались только хриплые, беспомощные звуки.

В этот момент где-то неподалёку раздался грохот колёс сразу нескольких экипажей. Место было уединённым и пустынным, дороги разбитыми — сюда так просто не добраться.

Кто? Кто ещё мог приехать в такую глушь... Доминик тоже насторожился и обернулся.

Раздражение на его лице сменилось резким испугом.

— Этот герб...

Пять карет одна за другой въехали на пустырь, окружив их полукольцом. На чёрных боках сиял герб — золотой могучий лев. Впрочем, даже без герба всё было ясно: в столице чёрные кареты использовала только одна семья. Дом великого герцога Киллиана Демоника Бенедикта.

Доминик поспешно отпустил Элисию. По его жесту слуги подхватили её под руки — так, чтобы выглядело, будто они поддерживают потерявшую сознание даму.

Дверца центральной кареты распахнулась. Показались длинные ноги в дорогих тёмно-коричневых ботинках. Затем — сам Киллиан.

Он безразлично отряхнул полы дорогого сюртука, лениво облокотился о карету и достал сигарету. Один из сопровождающих поднёс ему огонь. Белёсый дым неторопливо потёк из полуоткрытых губ.

Доминик сглотнул. Они даже не обменялись взглядом, ни слова не было сказано, но одного присутствия Киллиана хватало, чтобы холодный пот струился по спине.

На самом деле Доминик впервые оказался к нему так близко. Обычно он лишь мимолётно сталкивался с герцогом на балах или в приёмных, но о разговорах речи не шло. Киллиан не был дружелюбным человеком. Высокомерный, холодный — его побаивался не только Доминик, но и большинство столичных аристократов.

Казалось бы, при таком высокомерном характере о нём должны были ходить злые слухи. Но никто не смел легкомысленно говорить о доме Бенедиктов. Дом Пауэллов считался одним из самых влиятельных графских домов империи, да. Но графов хватало. А великий герцог в империи был только один. И влияния у него было несоизмеримо больше.

Больше всего в Киллиане ощущалась непередаваемая, сокрушительная сила. Пепельные глаза были холодными, как у зверя, а лицо напоминало застывшую маску. От него исходила аура высшего хищника. И это помимо того, что он занимал титул, стоящего над всей знатью.

Почему он здесь? Не похож на человека, который вообще станет марать обувь в такой грязи…

Доминик поспешно поправил сбившийся галстук и двинулся вперёд. Граф поклонился низко, с подобающей учтивостью, и только тогда Киллиан слегка повернул голову и взглянул на него пепельными глазами.

— Давно не виделись, Ваша Светлость! Кажется, мы пересекались на мессе несколько месяцев назад. Рад снова видеть вас! Как ваши дела?

Киллиан, не проявляя ни малейшего интереса к его радушию, стряхнул пепел прямо на землю.

— Вы кто?

— …Доминик Пауэлл, Ваша Светлость.

— А, Пауэлл. Барон, кажется?

Голос был ленивый, равнодушный, будто он и знать не желал, кто такие эти Пауэллы. Конечно, Киллиан прекрасно знал, кто он такой. Просто устанавливал порядок. Доминик внутренне скрежетнул зубами, но сохранил вежливую улыбку.

— Ха-ха… мы всего лишь скромный графский род. Простите, но что вас привело в такую глушь? Просто подумал, что для герцога это не самое подходящее место.

— Решать, какие места мне подходят, не ваше дело, граф.

— …Если я перешёл границы дозволенного, прошу простить. — Доминик слегка поклонился. — Однако… не для того ли вы сюда прибыли, чтобы говорить со мной?

— Нет. У меня есть дело к Элисии.

Доминик широко распахнул глаза. К Элисии? Между ней и герцогом есть какие-то связи? И с какой стати он так фамильярно её называет?

— Вы о моей супруге? Что за дело у вас к ней?

— Это вас не касается. 

— Простите, но как её муж я имею право знать. Если только вы, Ваша Светлость, не намерены отрицать тот факт, что жена находится под опекой мужа.

— Отрицать? Ни в коем случае. Но есть одно исключение.

Было одно исключение: послеобеденный сон. Адюльтер, заключённый по обоюдному согласию. Супруга могла завести любовника без ведома и разрешения мужа.

— То есть… вы хотите сказать, что намерены делить с ней послеобеденный сон? Почему? Почему именно Элисия? Я не могу дать на это согласие! Я не позволю!

Киллиан криво усмехнулся. Между чуть раздвинувшимися губами мелькнул белый клык, прижатый к сигарете. Он глубоко затянулся, а затем лениво выдохнул дым.

Резкий горький дым ударил Доминику в глаза, заставляя его судорожно моргать. Он хотел возмутиться такой дерзостью, но замер: в нескольких сантиметрах от его лица вспыхивал тлеющий огонёк. 

Жар ощущался на веке. Шшшик... Пахнуло палёным, ресницы вспыхнули. Но страх перед этим человеком был куда сильнее боли. Доминик, онемевший от ужаса, не мог вымолвить ни слова.

Киллиан, равнодушно глядя на него, спросил:

— Граф, я сейчас похож на человека, который просит у вас разрешения?

— Н-нет...

— Тогда могу ли я, наконец, заняться своим делом?

— Н-но всё же...

— Кажется, вы не поняли. Я не ослепил вас только потому, что мне лень, а не потому, что не могу.

— …

— Но если вы продолжите отнимать у меня время, я, возможно, преодолею свою лень. Что скажете, граф?

И Киллиан не лукавил. Даже если великий герцог ослепит графа, вряд ли его накажут. Как Доминика не накажут за избиение собственной жены, происходящей из семьи виконта.

Даже если Доминик подаст формальную жалобу, Киллиан легко оправдает себя, заявив, что тот осмелился перечить ему. В лучшем случае Доминику выплатят какую-нибудь жалкую компенсацию. Смехотворная цена за потерянный глаз.

Сейчас нужно отступить.

Доминик стиснул челюсти. За эти два дня, что Элисия была вне его досягаемости, он едва не сошёл с ума.

Это чувство — когда вещь, которую ты считал своей, вдруг похищают из-под носа, — было настолько отвратительным, что не находилось слов, чтобы его описать. Именно поэтому сегодня он был полон решимости забрать Элисию обратно, чего бы это ни стоило. И вот на пути встал такой человек.

Как она его охмурила? Прижалась к нему своим хорошеньким личиком, виляя бёдрами?

Вот почему он не выпускал её из дома, именно поэтому при малейшей возможности бил её. Чтобы у неё даже мысли не возникло искать других мужчин. А она как крыса улизнула. И заполучила кого? Великого герцога.

Неужели она и с ним спала?

Самой мысли, что она раздвинула ноги перед другим, было достаточно, чтобы у него потемнело в глазах. А если этим мужчиной был ещё и Киллиан...

Честно говоря, с Энохом было проще. Доминик думал, что сможет натравить общественное мнение — мол, третий принц увёл жену у дворянина. Даже если это неправда, Эноху пришлось бы отступить. Ради какой-то женщины он бы не стал рисковать отношениями между дворянами и короной.

Но Киллиан — совсем другое.

Он был высокомерен и стоял выше всей знати. Не поддерживал ни одну сторону, а на мнение общества ему наплевать. Даже если слухи расползутся, он и глазом не моргнёт.

В таких условиях продолжать борьбу не имело никакого смысла. Нужно отступить. Обдумать всё. Найти способ вернуть Элисию.

Доминик сделал шаг назад.

— Понял... Делайте как хотите.

По едва заметному кивку Киллиана его сопровождающие тут же подбежали к Элисии. Слуги графа, растерявшись под их холодными взглядами, поспешно отпустили её. Служащие Киллиана подхватили Элисию, не дав ей рухнуть на землю, и вернулись к своему господину.

Герцог взял её за подбородок и приподнял свесившуюся голову. Лицо Элисии было в ужасном состоянии: залитое синяками, опухшее, а глаза превратились в щёлки. На неё невозможно было смотреть.

Мутные голубые глаза с трудом сфокусировались и встретились с его. В них дрожала слабая, едва заметная благодарность. Но Киллиан остался холоден.

Доминик, криво усмехнувшись, процедил:

— У Вашей Светлости и впрямь странный вкус на женщин.