Элисия открыла глаза только к полудню. Прошло два дня. На этот раз у кровати никого не было. С облегчением выдохнув, она приподнялась: двигаться, по крайней мере, было легче, чем позавчера.

Осторожно пошевелив руками и ногами, она вдруг вспомнила кое-что и осмотрела постель. К счастью, простыни были чистыми. Вероятно, горничная уже сменила их.

Она велела позвать служанку, чтобы та помогла ей смыть липкий пот с тела, и заодно спросила, где Киллиан. Выпив бульон, заботливо предложенный ей, она неторопливо направилась к его кабинету. Ходить пока было сложно, но хромота уже почти прошла. Наверное, всё дело в том, что кости не были сломаны, потому и заживало быстро.

Когда она открыла дверь, то увидела дорогой письменный стол, за которым сидел Киллиан. Без жилета, лишь в рубашке, он с серьёзным видом разбирал бумаги. Рукава были закатаны, из-под них выступали жилистые руки. Элисия тихо прикрыла за собой дверь и остановилась.

— Садитесь.

Он, не отрывая взгляда от документов, указал на софу.

Зря я пришла… Элисия замялась, приподнялась на носки и бесшумно двинулась к дивану.

— Постойте.

— Что?..

— Идите сюда.

Пепельные глаза, ещё мгновение назад скользившие по документам, теперь были устремлены на неё. Элисия взглянула на диван, но всё же подошла к нему. По-прежнему ступала на носочках. Киллиан потянул её за запястье и негромко спросил:

— Почему вы так ходите?

— Боялась помешать.

— Куда раздражительнее — вот эти ваши крадущиеся движения. Звук шагов — это нормально. 

Она кивнула.

Он смотрел, как она склоняет голову, потом указал на её рот:

— Остальные раны уже затягиваются, а губы, напротив, стали хуже. Врач пытался несколько раз нанести мазь, но даже в бессознательном состоянии вы упорно сопротивлялись.

— …

— Вы случайно не испытываете удовольствие от боли?

Она уже собиралась покачать головой, но передумала. Когда Киллиан укусил ей мочку уха, боль была не такой уж однозначной. Сначала она подумала, что он лишь слегка прикусил, но синяк говорил об обратном.

Хотя, если честно, только в тот раз боль ощущалась иначе. После некоторого колебания она всё-таки отрицательно мотнула головой. Киллиан порылся в ящике и небрежно бросил на стол тюбик мази для заживления ран.

— Лучше обработать. Если, конечно, вы не хотите видеть кровь каждый раз, когда будете есть.

Элисия выдавила немного мази на мизинец и на ощупь, без зеркала, осторожно начала вбивать её в кожу губ.

Киллиан щёлкнул пальцами, подозвав её к себе. Она медленно наклонилась. Он выхватил тюбик, выдавил на палец и небрежным, грубым движением размазал мазь по её губам. Когда она недовольно нахмурилась, он приподнял бровь:

— Больно?

— Нет. Горько.

Киллиан наклонился и провёл языком по её губам. Точнее — слизал саму мазь, не прикасаясь по-настоящему. Элисия замерла, лишь моргнула в растерянности.

— Это ещё не горечь. Потерпите.

 — Я подумала, вы меня поцелуете.

— Поцелуи — это принуждение к обмену чувствами. Мне неприятно. Я сам никогда не начинаю и не прошу о таком. Мы ведь с вами не в таких отношениях, не так ли?

Холодность в его голосе была такая, что любая приличная леди наверняка залилась бы краской и расплакалась. Но Элисия спокойно убрала ладонь с его руки.

— Готово. И на ближайшее время, пожалуйста, воздержитесь от таких безрассудств, как брать в рот половой орган.

Это не было безрассудством… Она только кивнула, сдерживая собственные мысли, и тут её взгляд зацепился за небольшую картину на стене кабинета.

Неудачная композиция, неуверенный штрих. Сразу видно — любительская работа.
На фоне остальных полотен, висевших рядом, она выделялась своей беспомощностью.

Элисия, словно под гипнозом, обошла стол, прошла мимо молча отступившего Киллиана и шагнула навстречу картине.

Картина выглядела так, будто была вырвана из альбома и нарисована наспех. В углу бумаги виднелся рваный край.

В этом изображении не было ни холода, ни мрака. Линии — размытые, цвета — тёплые. Нельзя было точно сказать, кто перед тобой: реальный человек или фантазия художника. Там использовались оттенки, которые обычно не встречаются в портретной живописи — их было так много, что всё напоминало связку воздушных шаров в парке аттракционов.

Может, поэтому лицо на рисунке казалось мягким, приветливым, почти озорным. Щёки — нежно-розовые, как клубничный мусс, глаза — сверкающие, будто карамельные леденцы.

В зубах персонаж держал сигарету, на которую села радужная бабочка. Из конца сигареты вместо дыма тянулась сладкая сахарная вата. Рисунок был настолько наивным и фантазийным, что на лице сама собой появилась улыбка.

— Это мой портрет.

Невероятно, но человеком на картине был Киллиан Демоник Бенедикт. И всё же… он не казался пугающим. Наоборот — от него исходило тепло. Элисия знала художника, способного писать в такой манере.

Илленоа.

В углу картины было чётко выведено имя — «Ноа». Элисия провела подрагивающими пальцами по стеклу. Когда он успел написать его? Как они встретились? В горле застрял горячий ком.

— Скажу сразу: я её не просил. Это было десять лет назад. Меня тогда пригласили в Бильхейрн с лекцией. Он рисовал украдкой, и я случайно увидел. Даже не знал, что это был мой портрет, пока он сам не признался.

Бильхейрн — та самая академия, куда Илленоа уехал учиться. Перед глазами тут же возникла картина: Киллиан, лениво читающий лекцию с сигаретой в зубах, и студенты, которые с немым благоговением пялятся на молодого профессора. Среди них, наверное, сидела и Ноа.

(прим. пер: Киллиану тогда было 20, Эноху 16, Элисии 18, Ноа 13-15).

Элисия рассмеялась и тут же расплакалась.

«Если одновременно плакать и смеяться, говорят, под носом волосы вырастут. Сестра с усами — это как-то странно».

Так Илленоа сказал ей перед отъездом. Тогда Элисия вспылила: «Ты и в последний момент всё шуткой оборачиваешь?» 

Она, не попрощавшись, выскочила со станции.

Если бы только можно было вернуться назад… Она бы не злилась. Обняла бы крепко, сказала бы раз сто: «Счастливого пути. Возвращайся скорее». Махала бы до тех пор, пока поезд не скрылся бы за поворотом.

Если бы только…

Киллиан подошёл ближе. 

— Почему вы плачете?

Потому что сожалею. Что не настояла, чтобы Илленоа остался. Что, несмотря на его мольбы, всё равно вышла за Доминика. Что так и не навестила его после свадьбы. Что умерла раньше него.

Но больше всего — о том, что не уберегла. Что позволила ему умереть в одиночестве, в боли.

Элисия не вытерла слёзы, просто обернулась и посмотрела на него.

— Мы ведь заключили договор, не так ли?

— Так и есть.

— Тогда можно попросить?

— Можете. Если это будет за гранью допустимого, я откажу.

— Это моя первая просьба.

— Слушаю.

Она непроизвольно провела языком по губам. Горький вкус мази всё ещё чувствовался. Хотя, если честно, он был вовсе не таким уж горьким по сравнению с тем, что ей уже довелось проглотить в этой жизни.

Она прогнала мимолётную мысль и медленно, по буквам, вывела на его руке:

[Сопроводите меня на следующую мессу.]

---

Прошло ещё несколько дней. Придворный врач дома Бенедиктов оказался весьма искусным. Примерно за неделю синяки, покрывавшие всё тело, начали желтеть.

Боль ещё пульсировала, но двигаться уже можно было свободно. Если не считать кровоподтёков под глазами и подсохшей корки на губах, состояние Элисии улучшилось настолько, что и не скажешь, что она была избита до полусмерти.

Элисия опустила зеркало. Невозможность говорить, конечно, доставляла неудобства, но, если вдуматься, положение было не таким уж плохим. Иногда молчание куда выразительнее слов.

Интересно, когда можно будет вернуться в особняк? Наверное, только после мессы. Доминик наверняка выставил людей у владений — возвращаться сейчас слишком опасно. Возможно, он следит даже за резиденцией герцога.

Вот почему, несмотря на то, что тело почти восстановилось, она всё ещё оставалась в доме Киллиана. Если начну передвигаться, Доминик может схватить меня где-то по пути.

Он был не из тех, кто ошибается дважды. В тот раз граф сорвался и ошибся, но если она попадёт в руки снова — её точно запрут в доме Пауэллов. Нужно дождаться момента, когда Доминик не сможет действовать. Только тогда она сможет вернуться.

Ай!

Внезапная боль вернула её в реальность: она опять машинально царапала запястье. Господин Альберто велел мне прекратить с этим…

Элисия вспомнила серьёзное лицо императорского лекаря и встала. Опустившись на пол, она нащупала под кроватью круглый флакончик — майм, который спрятала в первый день, как оказалась здесь.

Все эти дни ей было не до него. Конечно, уже случилось два половых акта без защиты. Но если не пропускать приём с сегодняшнего дня, всё должно быть в порядке.

Она достала одну алую ягоду, разжевала и проглотила без воды. Только Элисия собралась аккуратно закупорить флакон и спрятать его, как в дверь постучали.
Сохраняя спокойствие, она поднялась. В комнату вошла горничная.

— Его Светлость просит вас к себе.

— По какому поводу?

— Прибыл Его Высочество третий принц.

Энох? Он приехал из-за меня? Я же велела служанке всё ему передать. Неужели она ему не сказала?.. Элисия поспешно покинула комнату.

---

В это же время в гостиной между двумя мужчинами витало странное напряжение.
Киллиан поднял чашку и произнёс:

— Угощайтесь, Ваше Высочество.

— Не люблю такой чай, Ваша Светлость. 

Киллиан жестом подозвал слугу.

— Принеси другой сорт.

— Да, Ваша Светлость.

Слуга в третий раз за этот день расставлял чайный сервиз, но ни на миг не утратил безупречного спокойствия. Впрочем, и Киллиан, отдавая приказы, не менялся в лице.

Становится скучновато. Энох лениво наблюдал, как вновь наливают чай в его чашку.

— Попробуйте этот.

— Давайте к делу. Что с торговым домом «Ноктёрн»?

— Я не имею к нему никакого отношения.

— …Вы не говорили с Илленоа?

— Говорил. Он пришёл ко мне с просьбой об инвестициях и заодно объяснил, что собирается делать с предприятием. Всё.

— …То есть вы не хотите ввязываться? 

— Верно. Я лишь дал согласие на инвестиции. Остальное — не моя забота. Если Элисия Ноктёрн захочет, пусть развивает дело. Если решит эмигрировать — меня это не касается. Главное, чтобы она вернула вложенное, а если даже не вернёт — неважно. Бенедикты не рухнут от потери этих денег.

Старое предание гласило: у рода Бенедиктов есть столько запасов золота, что им можно заполнить весь Императорский дворец.

Правда это или выдумка — неизвестно, но одно было точно: денег у этой семьи хватало. Сумма, вложенная в предприятие, была немаленькой, но, по словам Киллиана, даже если он её потеряет, ничего страшного не случится.

Энох усмехнулся, но от следующих слов Киллиана сразу выпрямился.

— До сих пор так и было. Но, возможно, в будущем всё изменится.