Энох встретился взглядом с императором и невольно усмехнулся. Отец, вы забыли? Я ведь никогда не был покладистым сыном.

Император прекрасно понял, что скрывается за этой улыбкой: он схватился за лоб и прошептал что-то себе под нос — слов было не разобрать, но по движению губ, кажется, выругался: «Господи…».

Энох протянул руку Элисии и прошептал:

— Продолжай.

Но та смотрела в другую сторону. На кого она смотрит? На Доминика?

Было видно только его профиль, и всё же вопреки ожиданиям, Доминик не выглядел особенно растерянным. Я думал, он не вынесет позора и выскочит из зала, но нет. На удивление спокоен. Хотя, нет… сейчас, кажется, он немного… опечален?

Пока Энох недоумевал, в дело вмешался архиепископ: прозвучал голос, полный раздражения.

— Обоим сесть на места! Если вы и дальше будете нарушать порядок и игнорировать мои слова, я воспользуюсь правом архиепископа и выдворю вас из храма!

— Время молитвы ещё не закончилось. Оставьте их.

Резкий, холодный голос великого герцога прозвучал без всякого предупреждения. Архиепископ замер, потом переспросил уже заметно мягче:

— Ваша Светлость… даже вы? Как можно такое говорить?

— И раньше случалось, чтобы кто-нибудь начинал молитву с рассказов о своей личной жизни. Когда я, не вынося чужих исповедей, просил вмешаться, вы, архиепископ, сказали следующее: «Молитва — это дар, ниспосланный свыше. Мы не вправе мешать благословению Божьему». И ещё вы добавили вот что: «Время молитвы, дарованное человеку, нельзя прерывать. Даже Господь не прерывает его».

Звучало благочестиво, но на деле всё решали пожертвования. Иногда знатные особы платили крупные суммы, чтобы использовать молитвенное время как способ втереться в доверие и вызвать сочувствие у других аристократов. Архиепископ прекрасно понимал, что к чему, но молчал. Кто бы знал, что это лицемерие однажды обернётся против него. Он стёр пот со лба.

— Н-но… рассказывать о таких вещах на людях… мы ведь слышим только одну сторону!

— Так послушаем и вторую.

После слов Киллиана взгляды всех присутствующих обратились к Доминику. Он по-прежнему сидел с опущенной головой, но теперь медленно поднялся. Последовал тяжёлый, измученный вздох. Он выглядел измождённым и усталым.

— Всё, что сказала моя жена… правда.

Храм содрогнулся от второй волны шока. Если прежде слова Элисии вызывали у знати лишь сомнение, теперь на Доминика смотрели как на мерзость. Даже архиепископ, забыв о достоинстве, уставился на него с раскрытым ртом.

Восемь лет побоев, а к тому же — психологическое насилие? И всё это время он притворялся заботливым мужем, обманывая всех вокруг? 

Доминик заговорил вновь:

— Даже если она предала меня и разделила ложе с другим… Даже если ушла без объяснений, не дав о себе знать больше десяти дней, а потом внезапно появилась с обвинениями в насилии… Я всё стерплю.

Граф продолжал говорить. Голос звучал вымученно, будто он и правда страдал из любви.

— Всё, что сказала моя жена — истина. Так что не осуждайте её. Вины на ней нет! Болезнь души — тоже болезнь. Разве можно винить человека за то, что он болен?

Доминик выкрикнул это, сдерживая слёзы. Несколько дам со вздохами покачали головами.

— Ах да, она ведь психически нездорова, верно? Значит, она всё это выдумала? Кошмар…

— Если подумать, ничего не сходится. Они разошлись намного раньше, а эти травмы выглядят совсем свежими. Неделя максимум. Не странно ли?

— Тогда кто это сделал? Кто посмел поднять руку на леди?

— Кто знает… Но граф Пауэлл ведь сказал, что не делал этого и взял вину на себя ради жены. Это… даже романтично, в каком-то смысле.

Когда общественное мнение стало склоняться в пользу Доминика, Энох внезапно сказал:

— Я видел.

— …Простите?

— Пока я гостил в доме Пауэллов, я несколько раз становился свидетелем того, как её избивали.

Доминик мгновенно собрался.

— Ваше Высочество, вы лично видели, как я поднимал руку на свою жену?

Энох не ответил. Доминик шумно выдохнул, как человек, которого загнали в угол, но он всё же старается сохранить лицо.

— Не хотел говорить, чтобы не запятнать её имя… но, видимо, придётся.

Он замолчал на секунду, будто колебался. Затем произнёс:

— Моя супруга склонна к членовредительству.

Все взгляды устремились на Элисию. Но та всё так же стояла, опустив глаза, ни единым мускулом не дрогнув.

— Это продолжается уже давно. Даже сейчас, если осмотреть внутреннюю часть рук или бёдра — можно найти старые шрамы. Наверняка она показала их вам, Ваше Высочество, и сказала, будто это я её избил.

Энох прекрасно помнил, как увидел её в доме Пауэллов без сознания. Лицо было в кровоподтёках, тело — избито без всякой пощады. И он смеет говорить о членовредительстве?

Да, у Элисии действительно были психологические проблемы, но даже они не могли привести её в такое состояние. Никто не способен собственными руками растоптать себе грудную клетку.

Но сказать третий принц ничего не мог. Как и говорил Доминик, Энох не видел, как тот избивал жену. И, увы, знал, что Элисия действительно наносила себе увечья. Только и оставалось, что усмехнуться в ответ на эту изворотливость, с которой Доминик перевернул ситуацию в свою пользу.

— Моя жена много кого обманула подобным образом. И, признаться, поначалу я злился. Не мог понять, как она может соблазнять других мужчин, прикрываясь слабостью… Но с течением времени привык. Теперь мне всё равно. Как я уже говорил, она очень больна. До сих пор не оправилась после смерти родителей, а теперь и брат… Психика не железная, вы понимаете. Я понимал это и потому никому не рассказывал. Ведь недостатки жены — это то, что муж должен принять и хранить в тайне.

Аристократы, словно загипнотизированные, купились на жалостливую игру Доминика. Сотни холодных, острых, как лезвия, взглядов метнулись в сторону Элисии.

— Точно, с ней что-то не так.

— Мы всё это время были рядом с безумной женщиной?

— Она ведь может и на нас наброситься! Эти психи… кто их знает!

— Жуть какая!

Несколько дам, сидевших неподалёку, поспешно отодвинулись, с таким видом, будто боялись заразиться.

— Тихо! Тишина и благопристойность!

Архиепископ забарабанил по кафедре, усмиряя шум.

— Леди Пауэлл, думаю, вам лучше пока воздержаться от дальнейших заявлений. Это для вашего же блага, не воспринимайте мои слова с обидой. Если вы считаете мои действия несправедливыми, подходите после мессы. Лично вас выслушаю.

Архиепископ не встречался с кем попало. Его могли видеть только члены императорской семьи, великий герцог или крупные благотворители. То, что он сейчас предлагает личную беседу, означало только одно: больше он не потерпит ни вмешательства, ни пререканий — даже от Киллиана или Эноха.

Энох сел первым, затем, наклонившись к Элисии, тихо сказал:

— Сядь. Сейчас лучше так.

Элисия опустилась на место, стиснув губы. Иначе она рассмеялась бы в голос.

Она знала, что Доминик сделает именно так. У него и не было других карт, чтобы спастись. Но вот что оказалось по-настоящему смешным — это как всё повернулось.

Кто довёл меня до самоповреждений? Кто был причиной? И именно он называет меня безумной. Разве не смешно? До колик. Как будто посмотрела знаменитое представление великого шутника.

— Теперь в тишине, завершим мессу в медитации. Закройте глаза и обратитесь к молитве.

Аристократы, ещё минуту назад наперебой осуждавшие Элисию, теперь покорно склоняли головы вслед за архиепископом. Элисия медленно опустила вуаль и пристально взглянула на Доминика.

Он стоял с видом виноватого человека, чуть склонив голову. О чём он думает? Наверное, считает, что победил.

Он видел, как она дрожала, услышав угрозу, что тело Илленоа бросят собакам. Наверняка это укрепило его уверенность. Может, уже представляет, как она ползёт обратно в его дом, а он, вдавив её в постель, засовывает член ей в рот.

Элисия тихо усмехнулась.

Ты и правда думал, что я испугаюсь, услышав про тело Ноа? Что, когда все узнают, что у меня проблемы с психикой, мне станет так стыдно, что я сломаюсь? Если так, Доминик… ты просчитался. Я же сказала: у меня больше ничего нет. И отступать мне тоже некуда.

То, как она задрожала, услышав про собак, было вовсе не от страха. Она едва сдерживала ярость. Даже теперь, когда её слабость выставили на всеобщее обозрение, Элисия не чувствовала ни капли стыда. Если ты уже тонешь в грязи, какая разница, добавят ли ещё одно пятно?

Зато у Доминика было много, слишком много всего, что он мог потерять. Так много, что даже трудно решить, с чего бы начать — чтобы больнее.

Для начала… Илленоа.

Элисия молча ждала конца мессы.