После окончания мессы Элисия направилась к архиепископу. Тот, завидев Эноха и Киллиана, вошедших следом за ней словно два хвоста, недовольно нахмурился.

— Вы пришли втроём?

— Архиепископ, вам неприятно наше общество? А мне вы очень даже симпатичны.

Энох улыбнулся открыто и прищурился, будто флиртуя. Архиепископ откашлялся с преувеличенным достоинством — похоже, не так уж он и был против.

— Кхм! Такие слова лучше говорить изящным дамам. Садитесь. И вы, миледи, присаживайтесь.

Элисия устроилась в центре, между Киллианом и Энохом. Архиепископ раздражённо цокнул, чем-то явно недовольный.

— Раз уж пришли, значит, есть что сказать. Миледи, не знаю, о чём вы собирались говорить, но для начала выслушайте меня.

Элисия кивнула.

— Разговор частный, потому буду откровенен. Церковь уже давно считает развод нарушением воли Господа. И если только речь не идёт о действительно крайнем случае, когда брак очевидно невозможен — развода не будет.

Он говорил с такой уверенностью, словно уже вынес приговор. Никакого разрешения на развод — и точка.

— Пусть я сам не познал супружества, посвятив себя Господу, но с возрастом пришло понимание. Даже те, кто, казалось бы, готовы убить друг друга, в итоге мирятся. Господь не напрасно дарует людям супружеские узы. Так что и вы, мадам, должны приложить усилия. Развод — не выход. Тем более, если вы настаиваете на разводе в состоянии, когда рассудок ваш нарушен, добиться желаемого будет ещё труднее. Хотя, разумеется, я понимаю, через что вы проходите. Недавно вы потеряли брата… это должно быть тяжёлый удар.

Архиепископ вздохнул с мрачным выражением лица.

— Поэтому, как слуга Господа, дам вам один совет. Обратитесь сначала к врачу. Независимо от результата, любые важные шаги стоит предпринимать в здравом уме, не так ли? Возможно, причина ваших супружеских трудностей кроется именно в вашем нестабильном состоянии. Только в здоровом теле и при ясном разуме можно надеяться на гармоничные отношения.

Он был абсолютно уверен: весь недавний скандал — плод безумия. В здравом уме женщина не осмелилась бы произнести слово «развод» при дворе, в присутствии членов императорской семьи.

Элисия дождалась, пока он договорит, и вынула из клатча аккуратно сложенный лист бумаги. Развернув его, показала чёткий, твёрдый почерк.

Она передала лист Эноху. Тот пробежал глазами по тексту, и уголки его губ едва заметно приподнялись.

Архиепископ не выдержал:

— Что это? Письмо?

— Хм… нет, не совсем.

— Тогда что же?

— Если так интересно, могу прочитать вслух.

— Ну… прошу вас.

Энох прочистил горло и начал зачитывать заключение:

— «У Элисии Ноктёрн наблюдаются признаки тревожности, вызванной стрессом, однако существенных нарушений когнитивных функций не обнаружено. Пациентка способна принимать адекватные решения и вести повседневную жизнь в обычном порядке. Вместе с тем требуется внимательное наблюдение, чтобы предотвратить возможное обострение тревожного состояния».

Он сложил лист обратно и с лёгкой улыбкой добавил:

— Подпись: Альберто Хэррот.

Формулировка была слегка расплывчатой, но в сущности означала одно — Элисия не сумасшедшая. По крайней мере, пока что.

Более того, автором заключения был никто иной, как придворный медик, Альберто Хэррот. Даже архиепископ не мог проигнорировать документ с подписью личного врача императорской семьи. Энох подмигнул оцепеневшему архиепископу, который уставился на него во все глаза.

— Госпожа Ноктёрн просит передать: «Я не настолько невменяема, чтобы выдать самоповреждение за избиение».

Как вспомню её поведение в храме — безумная, каких поискать. А потом такое заявляет, и будто снова в себе. Так она сумасшедшая или нет?.. Архиепископ вздохнул и закрыл лицо рукой, проведя ладонью по сверкающему лбу.

— О Господи, не подвергай меня таким испытаниям.

После долгой паузы он решил избрать нейтралитет. Сейчас нельзя было открыто встать ни на одну сторону.

— Ваша версия сильно расходится с мнением графа Пауэлла. Вряд ли он сказал то, что сказал, без каких-либо оснований. Мне, признаться, трудно понять, чьим словам стоит доверять.

— Вы правда считаете, что мне настолько нечем заняться, что я бы стал водиться с сумасшедшей?

Архиепископ умолк, услышав откровенно язвительный выпад Киллиана. Принц Энох, понятно, был распущенным принцем — ему, по большому счёту, было всё равно, в своём ли уме его спутница. Но Киллиан Демоник Бенедикт?

Тот самый мужчина, который без тени сожаления отвергал женщин, стоило им стать слишком навязчивыми? Он бы никогда не увязался за дамой, если бы не был уверен в её здравомыслии.

Архиепископ внутренне взбеленился от надменного тона великого герцога, но на лице сохранил вежливую улыбку. Он не мог позволить себе разозлить главного спонсора храма. Да и сам Киллиан — человек, который даже перед императором не склонял головы. Ожидать от него почтительности было бы глупо.

— Ваша Светлость, я вовсе не это имел в виду. Прошу, не принимайте близко к сердцу.

Он изобразил натянутую улыбку и вытер вспотевший лоб.

— В любом случае… хорошо, что удалось развеять сомнения касательно состояния миледи. Но это вовсе не значит, что её поступки были оправданы. Я понимаю, зачем вы принесли это заключение, но моё мнение останется прежним. Я, как слуга Господа, не могу своими руками разорвать узы, созданные по Его воле. Прошу вас: вернитесь домой и обдумайте всё ещё раз.

Элисия наклонилась к Эноху и стала писать что-то у него на рукаве.

— Леди просит бумагу и перо. Хочет изложить свою точку зрения письменно.

Архиепископ явно был не в восторге. Он только что высказался достаточно ясно. Разве не стоило хотя бы притвориться, что она поняла и отступила?

Ему очень хотелось закончить встречу прямо сейчас и выдворить их всех прочь, но с двух сторон сидели Энох и Киллиан. Так просто это было не решить.

Если честно, именно из-за них архиепископ и предложил частную аудиенцию. Эти двое — главные покровители храма — встали на защиту Элисии, и с ней теперь нельзя было обойтись, как вздумается. Он искоса взглянул на Киллиана и, смирившись, подвинул к женщине бумагу и перо.

— Вот. Прошу, пользуйтесь.

Элисия уверенно взялась за перо и начала писать на чистом листе. Почерк у неё был изящный, ровный, без сучка без задоринки. Определённо, она не сумасшедшая, — подумал архиепископ, поднимая брови, когда прочёл написанное.

[Заключение я получила не из-за развода.]

— …Так?

[После смерти брата торговым домом «Ноктёрн» теперь управляет поверенный. По закону я должна была унаследовать руководство, но мой муж поставил под сомнение мою вменяемость и устроил всё так, чтобы управление перешло к третьему лицу. Вот почему мне и понадобилось заключение врача. Чтобы вернуть себе право распоряжаться делами, мне нужно доказать, что я в здравом уме.]

Значит, она затеяла развод назло Доминику, за то, что тот лишил её верховенства? Архиепископ кивнул, делая вид, будто всё понял.

— А, вот оно что. Хотя… разве подобное стоит обсуждать со мной?

[Если я верну себе управление верхом, весь доход за этот год будет пожертвован храму.]

В голове архиепископа мгновенно всплыла цифра — годовой доход торгового дома «Ноктёрн». Это была сумма, перед которой пожертвования Доминика казались мелочью. Он на мгновение задумался, затем с силой ударил ладонью по столу.

— У-ух! Как смеете вы пытаться прельстить слугу Господа золотом?! Возможно, раньше вам удавалось добиваться желаемого таким способом, миледи, но перед Господом это не пройдёт!

Даже после этой вспышки гнева Элисия оставалась абсолютно спокойна. Она вновь взяла перо и аккуратно вывела на бумаге:

[Это не связано с разводом. Я пришла, чтобы поручить храму организацию похорон моего брата. Если угодно, считайте предложенную сумму оплатой за похоронную церемонию.]

— Что… П-погодите. Похороны? Вы сказали — похороны?

Архиепископ хотел уже вновь повысить голос, но замер, уставившись на неё с расширенными глазами.

[Да. Я бы хотела, чтобы храм организовал похороны моего брата, Илленоа Ноктёрна.]

— Какое ещё погребение…

Среди аристократии было принято проводить похороны в семейном особняке, а затем хоронить покойного в фамильной усыпальнице. В случае с Илленоа, вероятно, обряд пройдёт в доме Пауэллов, а похоронен он будет в склепе рода Ноктёрнов.

Так или иначе, роль храма в этих процессах обычно была весьма ограниченной. При рождении храм проводил крестины, но при смерти просто присылал священника для краткой надгробной молитвы.

Мысли архиепископа закрутились с бешеной скоростью. На крещении дворяне щедро жертвовали храму, но на похоронах отделывались мелочью. Если же после этой церемонии храм начнёт официально брать на себя и похоронные обряды — это станет новым, весьма прибыльным источником дохода.

А если говорить о доходах Ноктёрнов — это астрономические суммы. Если организовать пышную, масштабную церемонию, другие дворяне тоже захотят воспользоваться услугами храма. Никому ведь не по душе устраивать траур у себя дома.

Конечно, не каждый похоронный обряд принесёт храму столько, сколько годовой доход Ноктёрнов, но знать постарается хотя бы приблизиться к этому. У дворян же только и есть, что гордыня и желание покрасоваться — без них от них и следа не останется.

Если это действительно не связано с разводом, отказывать глупо. Возможность — почти божественная. Архиепископ поспешно спрятал расплывающуюся в довольной ухмылке гримасу за благочестивым выражением лица.

— Вы уверены, что это никак не связано с разводом? Тогда прошу вас аннулировать поданное заявление. И храм возьмёт на себя организацию похорон вашего брата.

[Прошу оставить заявление на рассмотрении до тех пор, пока я сама не попрошу об отмене.]

Ну конечно. А я чуть не купился на золото. Лицо архиепископа перекосилось от раздражения.

— Вот видите! Как же я могу верить вашим словам? Всё, хватит. Считаю, что ничего не слышал. Прошу вас, покиньте мой кабинет.

[Сейчас между мной и мужем всё действительно плохо. Я и правда подверглась побоям. Но как вы сказали — я постараюсь. Буду размышлять, молиться, спрашивать себя: действительно ли наш брак невозможен? Причина, по которой я прошу оставить заявление в силе…]

Перо, бегавшее по бумаге, вдруг остановилось. Элисия повертела его в пальцах и, наконец, закончила фразу:

[…в том, чтобы не забывать, насколько это было стыдно. Чтобы раз за разом вспоминать цену, которую я заплатила за свою поспешность. Это будет моим бичом. Потому я вас и прошу.]

Она склонила голову, выражая глубокое раскаяние, но архиепископ ответил сурово.

— Это священное место. Если вы, находясь под сенью Господа, позволяете себе лгать, вас настигнет страшная кара. Можете ли вы поклясться, что в ваших словах нет ни крупицы лжи?

Элисия положила руку на грудь.

[Клянусь.]