— Всё готово, госпожа.

Горничная вежливо склонила голову и отступила от зеркала. Элисия молча смотрела на женщину в отражении.

Чёрное платье, чёрная вуаль. Длинные рукава, закрытый до горла фасон, и всё же белая кожа светилась сквозь чёрное кружево, придавая облику не тяжесть, а странную, тягучую чувственность.

Вуаль до носа тоже была из редкой сетки и не скрывала черты лица. Хотя наряд был траурным, в нём было что-то завораживающее. Элисия чуть тронула губы, выкрашенные алым.

Сегодня нельзя плакать. Нельзя, чтобы Илленоа видел меня печальной. Пусть запомнит красивой, спокойной. Я должна держаться.

— Госпожа, герцог Бенедикт прибыл. Ожидает снаружи.

Киллиан? Элисия поспешно вышла. Герцог стоял в запущенном саду и курил. Элисия остановилась у чёрной кареты, украшенной белой лилией, и посмотрела на него.

Глубокий разрез глаз, нос, которому больше подошло бы слово «резкий», чем «изящный», гладкие губы, из которых лениво струился дым. Даже его профиль был совершенен. Но в этой величественной, почти военной холодности сквозила сухая, вымерзшая душа.

У этого мужчины вечная зима в глазах.

Теперь Элисия понимала, почему Илленоа подарил Киллиану картину. Он ведь из тех, кто не показывает ни тепла, ни боли. А Илленоа, чувствительный до безумия, всегда замечал чужую нужду.

Элисия тихо хмыкнула. Смешно. Сама вон сколько сухих веток в душе таскаю и ещё о других переживаю.

Киллиан бросил окурок и обернулся. Заметив её, на мгновение замер. Спокойный взгляд скользнул по ней с головы до ног.

— Вы…

Он не мог подобрать нужное слово, потом заговорил вновь:

— Нет, неважно. Но почему вы улыбнулись?

Почему вы плачете, почему вы смеётесь. Он часто задавал такие вопросы. Вероятно, потому что сам не понимал чужих чувств.

Во всём он был противоположностью Илленоа. Тот ребёнок сам плакал, если кто-то рядом сдерживал слёзы, и радовался чужой радости больше, чем своей. Ему не нужно было спрашивать «почему» — он знал без слов.

В день похорон воспоминания об Илленоа не давали покоя. Впервые Элисия не справлялась с нахлынувшими мыслями, которые раньше сдерживала. Она покачала головой. 

— Неважно.

— Садитесь. Я вас провожу до храма.

С его помощью она поднялась в карету. Между ними повисло привычное молчание. Не то что Энох, тот первым заговаривает, даже если было неловко. Киллиан же говорит только по делу. Наверное, поэтому рядом с ним всегда немного не по себе. 

Элисия уставилась в окно, но взгляд наткнулся на его отражение: он смотрел прямо на неё. И в его серых глазах, если она не ошиблась, было… удовольствие.

— Вчера Его Высочество приходил.

Элисия внимательно посмотрела на его губы.

— Предложил отказаться от вас в обмен на выплату всех ваших долгов.

Элисия невольно выдохнула. Сначала Энох уверял, что не потерпит соперника, а когда не вышло, пошёл на прямой торг. Как будто она была его собственностью. Он вёл себя надменно, по-королевски. Но почему-то это не вызывало в ней ненависти, а лишь лёгкую, горькую усмешку.

— Разумеется, я отказал. Контракт заключён не с принцем, а с вами. Но мне стало интересно. У вас с Его Высочеством что-то произошло?

Киллиан явно что-то проверял. Что именно — Элисия не знала, но в его глазах проскользнул хищный блеск, будто он учуял добычу. Она положила пальцы ему на бедро.

[Это личное.]

Мышцы под ладонью мгновенно напряглись. Она подняла взгляд, и он резко перехватил её запястье. Элисия опустилась на его бедро. Двигалась она нарочито плавно, но Киллиан лишь крепче обхватил её талию. Его губы легли ей на шею — не поцеловали, а просто прижались медленно и с силой.

— Элисия.

Низкий голос прошёл сквозь кожу. Она замерла.

— Я никогда не упускаю добычу. Если зверь убегает, я гонюсь за ним, пока не пробью сердце или горло стрелой. Затем снимаю шкуру, мясо солю и жарю. Даже внутренности вычищаю дочиста. От добычи ничего не остаётся. Я присваиваю её целиком. Так что никогда больше не испытывайте моё терпение. Пока я не решил, что вы — дичь.

Под ней напряглось и быстро затвердело его мужское естество. Давление ощутимо толкнуло её снизу. Элисия медленно кивнула. Она не пыталась выскользнуть — слишком хорошо понимала, что герцог не шутит. Только не двигаться. Едва она пошевелится, он без колебаний вонзит зубы ей в шею.

Напряжение стало невыносимым. Она с трудом сглотнула. Киллиан, глядя ей прямо в лицо, приподнял уголок губ.

— Быстро соображаете.

[…]

— Боитесь? Что я прямо сейчас раздвину ноги и войду в вас?

Жар, исходящий от него, не оставлял сомнений. Твёрдый и налитый, член сильно прижимался к ней снизу. Элисия торопливо кивнула.

— Впрочем, я бы не отказался. Засунуть член по самые яйца в твою мокрую щель и двигаться, пока она не наполнится спермой и не будет подрагивать, удерживая её внутри, — довольно привлекательная картина

Герцог сказал это спокойно, не меняясь в лице, будто обсуждал утренние новости. До сих пор, в отличие от Эноха, он ни разу не употреблял таких слов. Элисия даже решила, что Киллиан Демоник Бенедикт просто не умеет так говорить, потому что безупречно воспитан.

Сдержанные на вид губы без запинки изрыгали похабные слова. Теперь ясно вырисовывалась его двойственность: в постели и в повседневной жизни он был совершенно разным. Этот мужчина умел, если требовалось, держаться как безупречный джентльмен, а в следующее мгновение превращался в безжалостного тирана. И именно это и было его истинным лицом.

Значит, это предупреждение? Почему вдруг? До сих пор ему ведь было всё равно, что я делаю…

Киллиан мягко провёл пальцами по её щеке.

— Не волнуйтесь. Хоть я и не отличаюсь терпением, но не настолько, чтобы тянуть руки к женщине, идущей на похороны брата.

И всё же расстояние между их лицами становилось всё меньше. Элисия во все глаза смотрела на него, а он, остановившись прямо у её губ, прошептал:

— А вот краску со рта сотру. Жаль показывать её другим.

Подожди...

Прежде чем она успела отвернуться, он резко впился в её нижнюю губу, прикусил и потянул.

— Мм!

Острая боль заставила Элисию зажмуриться. Она изо всех сил толкнула его плечо, но то не шелохнулось, словно каменная стена.

Киллиан скользнул языком по оставленному укусу. Напухшие губы он втянул целиком, жадно обсосал, затем принялся тереть и кусать.

Его язык был похож на член: он вторгался в рот, давил, тыкал, будто проверял, насколько она готова. Их рты были сжаты до предела — непонятно, чей это выдох вырвался между ними. Элисия поспешно втянула слюну, стекавшую по подбородку.

Киллиан тихо рассмеялся ей в губы. Это был смех хищника, наконец-то обнаружившего добычу. Смех, в котором слились возбуждение и жажда обладания. Элисия покрылась мурашками.

Её руки обвисли. Бесполезно, мне не вырваться. И неважно, что они ехали на похороны Илленоа. Для него это ничего не значило.

Я словно кукла. Как бы хозяин ни играл, даже если отделит голову от туловища, я не смогу сопротивляться.

Да и мы с ним не настолько близки, чтобы надеяться на пощаду. Элисия опустила руки и отдалась, позволив Киллиану овладеть её губами и языком.

Карета резко остановилась. Уже храм? Значит, мы всё это время целовались? Даже не заметила, как время пролетело…

— Шш…

Киллиан медленно отстранился. Нить слюны, тянувшаяся между их губами, лопнула. Он чуть прищурился и посмотрел на её рот.

Набухшие, разгорячённые губы были ещё более вызывающими, чем до поцелуя. Если раньше в её облике смешивались роковая красота и недосягаемость, то теперь это было похоже на нечаянно распахнутый лиф — откровенно и соблазнительно.

Просчитался.

Киллиан приподнял бровь — он не ожидал такого эффекта. Но теперь было поздно. Всё уже случилось. Оставалось только ждать, наблюдая, как Энох, увидев её лицо, взбесится от ревности

Он отпустил Элисию и тяжело выдохнул. Ненасытное желание клубилось внизу живота, напряжённый член ныл от боли. Он бы сейчас с удовольствием развернул карету обратно в особняк. Но стоило ему это сделать — Элисия непременно оттолкнёт его.

Нет. Это ни к чему.

Одной лишь фразы «Это личное» хватило, чтобы его едва не разорвало от злости. Люди так устроены: чем отчётливее прочерчена граница, тем сильнее хочется её переступить. Но эта женщина совсем не понимала подобных вещей. А если вдруг она и правда начнёт от него отталкиваться... он слишком хорошо знал, чем всё закончится.

Он догонит её. Пронзит шею стрелой. И сожрёт до последнего куска, не оставив ни капли крови, ни клочка плоти.

Только мысль об этом уже заводит, но при этом — утомляет. Он всё-таки предпочёл бы пока не рушить их хрупкий мир. 

Как бы там ни было, стоит Эноху исчезнуть с горизонта, Элисия всё равно окажется у меня в руках. Зачем портить атмосферу раньше времени?

Киллиан вышел первым, поправил пиджак, скрыв неприличную выпуклость.

— Прошу.

Элисия, поправляя вуаль, взяла его за руку и спустилась вниз. Киллиан повёл её к храму, внимательно поглядывая по сторонам.

Возле входа стояло немало экипажей с гербами — все с лилиями, как и полагалось на похоронах. Учитывая, насколько ограниченный круг общения был у Элисии, герцог был удивлён.

Он ожидал увидеть только свой экипаж и Эноха. А тут — целая толпа. Похоже, дело не столько в покойном, сколько в том, что это была первая церемония прощания, официально проводимая в храме. Любопытство, слухи, ожидания — всё смешалось.

Он заметил экипаж с гербом в виде орла и тихо усмехнулся.