Кто-то перегородил Элисии путь к храму. Это был Энох, на сей раз не в своей привычной свободной одежде, а в безупречно сидящем чёрном костюме.

Он не обратил внимания на вежливый поклон Киллиана и хотел заговорить с Элисией, но внезапно осёкся. Улыбка, обычно легко играющая на губах, окаменела, и от принца повеяло мрачным холодом.

Элисия могла только молча наблюдать. Что его так взбесило? Не успела она и ахнуть, как он схватил её за запястье и дёрнул на себя.

— Идём.

Даже когда его спутницу уводил другой мужчина, Киллиан не вмешался. Не успев осознать нелепость происходящего, Элисия уже беззащитно следовала за Энохом.

— П-подождите! Ваше Высочество? Ваше Высочество!

Она колотила его по руке, но тот даже не замедлил шаг. Он шёл так быстро, что ей, в платье, было почти невозможно поспевать за ним. Несколько раз оступившись, Элисия наконец вывернула запястье. Тогда Энох резко остановился, обернулся и сдавленно выпалил:

— Лицо!

На его голос обернулись аристократы. Энох зажмурился и шумно втянул воздух. Любому было ясно, что он сдерживает ярость. Спустя мгновение он заговорил тихо, со сдержанным надрывом:

— Ваше лицо… сейчас в ужасном состоянии.

Лицо? Может, помада размазалась? Слишком поздно вспомнились слова служанки: «Её не так-то просто стереть». Элисия машинально дотронулась до губ. Взгляд Эноха стал ещё мрачнее.

— Просто пойдёмте. Вы же не хотите в таком виде прощаться с Илленоа?

Он сделал несколько широких шагов и распахнул дверь женской комнаты отдыха. Элисия взяла влажное полотенце и встала перед зеркалом.

Боже...

Красное пятно было не только на губах, но и на всём подбородке. Словно ей намазали лицо краской и кое-как вытерли. И Киллиан не счёл нужным хотя бы намекнуть… Я и правда собиралась так показаться Илленоа? Она начала лихорадочно тереть лицо, пока кожа не покраснела. В груди подступило что-то горячее.

Что я творю? Зачем я так живу?

Ничего не изменилось с тех пор, как она жила с Домиником. Даже перед похоронами брата она не смогла отвергнуть поцелуй. Словно всё ещё живу как мёртвая.

И вина лежала только на ней самой. Сама решила выйти за Доминика, сама пошла к Киллиану заключать сделку. Сама позволила растоптать гордость. Значит, винить можно лишь себя.

Наверное, потому и тяжело так. Одна держу в себе и месть, и обиду, и от этого усталость давит до тошноты. С уголка её глаза сорвалась слеза.

Она думала, ради мести выдержит всё. Но, видно, упрямая гордость всё ещё жила. Доминик топтал её снова и снова, но она не умерла. Если бы умерла — было бы легче. Что за проклятая живучесть! Элисия вытирала лицо.

— Посмотри на меня.

Энох мягко взял её за подбородок. Голубые глаза оказались полны слёз. Он не удержался и тяжело выдохнул.

— Ха… Уже вся красная. Дай сюда. Я сам.

Он аккуратно принялся вытирать ей лицо. Хотел коснуться крепко сжатых губ, которые сдерживали рыдание, поцеловать влажные уголки глаз. Но не мог позволить себе причинить ей ещё больше боли. Сдерживая порыв, он тихо сказал:

— Не плачь. Когда ты плачешь… я не знаю, что делать. Утереть слёзы? Обнять и поцеловать? Или выследить ублюдка, который заставил тебя рыдать, и стереть его в порошок?

В тишине комнаты только его голос звучал ровно и ясно.

— Помнишь, как мы впервые встретились? Ты тогда тоже здесь плакала одна. А я тебя застал. Если честно, я с того момента хотел тебя обнять. Целовать лицо, всё в синяках. Прижать к себе, пока не перестанешь плакать. Я сжимал кулаки так, что ногти врезались в ладони.

Он горько усмехнулся, вспоминая тот день. Как потом нашёл на руках следы от ногтей — и поразился. Только тогда понял, какое желание сдерживал, глядя на неё.

— Но ты всё время отталкивала меня. Ни малейшего знака, что я тебе хоть немного интересен. А я тем больше с ума сходил, хотел тебя до безумия, поэтому и воспользовался твоим несчастьем. Не хотел упустить шанс прикоснуться к тебе.

Он говорил спокойно, но в какой-то момент провёл рукой по волосам с явным раздражением.

— Когда сказал, что всё это просто ради развлечения… Честно? Я думал, что если мы переспим пару раз, мне надоест. Я не из тех, кто любит серьёзные отношения, потому и поставил границу первым. Признаю, это было подло. Я — подонок. Когда я чем-то захвачен, я не вижу ничего вокруг, теряю всякое самообладание. И вот так, по-свински, я использовал тебя и ранил. Поэтому…

Он тяжело выдохнул, глядя ей в глаза.

— Прости. Мне правда жаль.

Королевская кровь не просит прощения. Им внушали с детства: принцы не ошибаются. Если что-то пошло не так, значит, виноват другой. Так его учили с малолетства. Но сейчас Энох впервые по-настоящему извинился. Его уши пылали, и он машинально коснулся их.

— Давай начнём заново. Если первую пуговицу застегнули неправильно, надо расстегнуть всё и застегнуть заново. Больше никаких ничего не значащих связей. Мне это стало противно. Я хочу быть с тобой по-настоящему. Я люблю тебя. Сильнее, чем ты можешь представить. Элисия. Будь со мной.

Она смотрела на него в полном оцепенении. Он, весь зарумянившийся, признававшийся в чувствах, был вовсе не похож на ловкого обольстителя из императорской семьи. Перед ней стоял юноша, впервые влюбившийся, невинный, как будто не знавший в жизни ни боли, ни отчаяния.

Зачем он снова появляется в момент моей слабости? Почему вытирает мои слёзы, подбирает мою гордость, успокаивает, когда я чувствую себя ничтожеством?

Не поддавайся. Это опасно.

Подавив желание просто сесть и сдаться, Элисия опустила вуаль и отступила. Лицо Эноха, до этого такое смущённое, медленно окаменело.

— Благодарю за предложение, но вынуждена отказаться.

— Я же сказал, что сожалею. Хочешь, ещё раз извинюсь? Прошу тебя. 

— Вы до сих пор не поняли. Мне не нужны ваши извинения. Просто у нас с вами разные представления об «отношениях».

— А чего ты хочешь?

— Связи без чувств.

— Но чувства уже есть. Что мне тогда делать? Что я должен сделать, чтобы ты хоть раз на меня посмотрела? Встать на колени? Просить? Ты этого хочешь? Так скажи! Я сделаю всё!

Его отчаянный голос гулко разнёсся по комнате. Привыкший к безоговорочному согласию, Энох не знал иного оружия, кроме гнева. Но Элисия оставалась холодна.

— Ваше Высочество, вы когда-нибудь видели пустыню? Говорят, это земля, которой не дано воды. Там ничто не может жить. Иногда вырастает дерево, но очень быстро засыхает и превращается в сухую, остро торчащую ветку. Таково моё сердце. Песок и засохшие ветви — вот и всё, что в нём осталось.

В пустыне ничего не может выжить. Даже чувства засохли и умерли. Так что не приближайтесь. Пока сами не вымерли до корней.

— Я не обиделась, когда вы предложили лёгкую связь. И мне не радостно сейчас, когда вы просите прощения.

Элисия смотрела прямо в его выцветшие глаза.

— Теперь понимаете? Я ничего не чувствую к вам.

Энох побелел. Стоя спиной к солнцу, он был похож на ледяную статую. У неё возникло странное желание коснуться его щёк, согреть их. Но Элисия резко отвернулась и вышла из комнаты.

У двери её уже ждал Киллиан. Она хотела пройти мимо, но он протянул руку и остановил её.

— Вы сердитесь?

— Нет. Если ничего не ждёшь — и злиться не на что.

Элисия быстро пошевелила губами и вернулась на своё место. Даже если Киллиан не расслышал — неважно. Всё равно ему, скорее всего, плевать на мои мысли.

Внутри святилища оказалось неожиданно многолюдно: аристократы уже расселись по местам. Они бросали взгляды на Элисию и на Киллиана, шедшего за ней, и перешёптывались:

— Даже на похороны брата явилась с мужчиной. Удивительно, конечно.

— Говорят, когда поздно срываешься — особенно неадекватно себя ведёшь. Если бы в своё время успела вкусить прелесть послеобеденных грёз, разве вела бы себя вот так? Ай-ай-ай. 

— Разве это платье уместно? Такое вульгарное. Видно же, что из деревни — думает, что любая чёрная ткань считается траурной. 

Элисия даже не взглянула на болтающих леди. Просто шаг за шагом приближалась к стеклянному гробу у алтаря.

Сегодня мой последний шанс увидеть Илленоа. От этой мысли сердце глухо билось в груди, а ноги налились свинцом.

Не хочу… подтверждать, что он мёртв. Хотелось развернуться и бежать, пока остатки разума не покинули её, но она всё равно остановилась перед стеклянным гробом.

Бледное лицо. Почерневшие губы. Впалые щёки. Даже окружённый сотнями белых лилий, Илленоа выглядел жутко замёрзшим.

Тебе холодно?..

Состояние было хуже, чем в день аварии. Но, судя по всему, тело разлагалось неестественно медленно. 

Вряд ли это заслуга Доминика. Странно.

Ты старался, чтобы сестре не было так больно? Добрый мой брат. Ты всегда был ангелом. А я… превращаюсь в чудовище.

Ради мести она была готова использовать всё. Даже превратиться в монстра, как Доминик. Элисия судорожно выдохнула и обняла гроб.

— Ы… ы…

Я хочу назвать твоё имя. Сказать, что ты можешь не беспокоиться, что теперь всё будет хорошо… Но из горла рвались наружу только бессмысленные звуки.

Прости, что не смогла прийти раньше. И спасибо, что дождался.

Элисия крепче прижалась к стеклу. Может, если передать тебе тепло тела, тебе станет легче… Может, цвет кожи вернётся… Она вцепилась в гроб с такой силой, что ногти заскрежетали по стеклу.

Царапала, скользя по гладкой поверхности, но не отпускала. Пусть я замёрзну, но отдам тебе всё тепло, какое у меня осталось.

— Элисия.

Среди шёпота аристократов донёсся тихий голос Киллиана, но Элисия не подняла головы.

— Элисия, довольно. Встаньте. Архиепископ уже вышел. Элисия?

Она молчала. Словно не слышала вовсе. Не шевелилась, не реагировала. Киллиан вздохнул и схватил её за руку, силой оторвав от гроба. Он ожидал, что она будет сопротивляться, но она подчинилась, как безвольная кукла.

— Вы что, не хотите отпустить Илленоа? Старшая сестра срывает похороны… вы хоть понимаете…

Он замолк, заглянув ей в лицо.

Он был уверен, что она плачет. Но в голубых глазах Элисии не было ни слезинки. Они были сухие и абсолютно пустые.

Ни гнева, ни боли, ни печали. Даже Киллиан в них не отражался. Только тьма, как у мёртвого зверя.

Что?..

Неожиданно в груди кольнуло. Или мне показалось? Киллиан наклонил голову и надавил рукой на сердце.