Розелин вернулась в свои покои, взяла сумочку и сменила обувь на уличную. Накинув пальто на плечи, она вышла во двор и увидела, что автомобиль уже подан. Рядом с Эдит и шофёром стоял знакомый телохранитель. Не произнеся ни слова, она села в машину, пока он придерживал дверцу.

Дорога до площади Ирвинга прошла в молчании: Розелин не проронила ни слова, и в салоне царила тяжёлая, напряжённая тишина. Лишь однажды она заговорила — велела остановиться в соседнем переулке.

Оставив шофёра у автомобиля, герцогиня направилась к площади; следом шли Эдит и телохранитель. Держа зонт под углом, скрывая лицо, Розелин шагала быстро. Ещё не дойдя до главной улицы, она уже увидела впереди густую толпу.

Розелин ожидала, что людей будет немало — всё-таки воскресенье, — но их оказалось куда больше, чем можно было представить по газетной заметке.

«Триста человек?»

Лишь теперь стало ясно, что она и не понимала до конца, что означает эта цифра. Когда же Розелин перешла улицу и вступила на площадь, людское море показалось ещё более необъятным. Эдит с телохранителем невольно приблизились к госпоже.

Протест проходил у подножия статуи герцога Ирвинга. Почти все собравшиеся были мужчинами: некоторые в приличных костюмах, но большинство в скромной, местами поношенной одежде. И всё же, как ни странно, они вовсе не выглядели людьми, которым есть что передавать по наследству.

— Право распоряжаться наследством принадлежит главе семьи! Что дурного в том, чтобы дать больше тому ребёнку, кто заслужил?

Мужчина средних лет в сюртуке говорил громко и уверенно. Он стоял на скамье у статуи, возвышаясь над толпой. Скамья, по всей видимости, служила импровизированной трибуной: каждый желающий по очереди поднимался на неё, чтобы произнести короткую, но горячую речь.

— Знаете ли вы хоть одного отца, который не оставил бы ничего младшим детям? Если такое и случается, значит, сыновья оказались подлецами! Никакого наследства детям, что не чтят родителей!

— Верно сказано!

Толпа разразилась аплодисментами и одобрительными криками. Один за другим мужчины поднимались на эту временную трибуну, каждый произносил свою пылкую речь и, получив свою долю одобрения, уступал место следующему. Розелин наблюдала за сменой нескольких ораторов.

Никто не обращал внимания на женщину, стоявшую у края толпы. Впрочем, она была не одна: среди слушателей время от времени мелькали дамы с зонтами, но те ненадолго задерживались, выслушивали несколько речей и уходили.

— Нам пора, — тихо сказала Эдит.

Розелин перевела взгляд на часовую башню по другую сторону площади. Полдень уже миновал. Если Джаред выехал рано, он вскоре покинет имение маркиза.

— Хорошо, — кивнула она.

Но в тот же миг с импровизированной трибуны раздался резкий голос:

— Во всём виноват герцог Виндбурга!

Дыхание Розелин перехватило.

— Герцог обязан ответить за свои поступки! Зачем он пытается изменить закон, который и без того был хорош? Неужели он всю жизнь таил обиду на то, что родился младшим сыном? Старшие братья умерли, и всё досталось ему — чего же ему ещё нужно?

По толпе прокатился смешок. Несколько мужчин нарочито громко, с явной издёвкой подхватили его. Пожилой оратор, спускаясь со скамьи, выглядел вполне довольным собой и уступил место молодому.

— Поправку следует немедленно отменить! А лорду Джареду — уйти в отставку! Если оставить его в сенате, он и дальше будет мутить воду! Лишите его титула и уберите с должности!

Толпа зашевелилась. Одни зашептались, другие закивали. Розелин невольно сильнее сжала рукоять зонта.

— В отставку герцога!

— В отставку!

Сердце тяжело заколотилось. Даже сопровождавшие её, заметив перемену, не решились поторопить. Чуть отведя зонт, Розелин резко повернулась и поспешно покинула площадь, так и не обретя душевного равновесия.

***

— Добро пожаловать, миледи.

Ступив на землю Максвиля, Розелин поняла: тишина у входа в главный дом не изменилась с момента её отъезда, и всё же она почувствовала — почти неуловимо, но уверенно — муж вернулся.

— Его Светлость уже прибыл?

— Да, миледи.

— Когда?

— Около получаса назад.

— Благодарю, Стерлинг.

Кивнув, Розелин поднялась на второй этаж. Шаги отдавались гулким эхом в пустынном главном холле, и тишина этого огромного дома по-прежнему казалась ей чужой. По пути Розелин не встретился ни один слуга — вплоть до самой двери супружеских покоев.

Джаред находился в гостиной, небрежно раскинувшись на диване. Сюртук, жилет и шёлковый галстук были брошены на спинку ближайшего кресла. Ноги, всё ещё в обуви, свисали чуть выше пола. Он мог бы отдохнуть в спальне, но почему-то выбрал именно это место. Тихо вздохнув, Розелин вошла и мягко прикрыла за собой дверь.

Джаред не пошевелился. Одной рукой он прикрывал глаза, и невозможно было понять, спит ли. Чтобы пройти в гардеробную, ей пришлось бы миновать его.

Сжав в руках сумочку и пальто, Розелин поднялась на носки и попыталась незаметно проскользнуть к двери.

— Где вы были?

Его голос заставил резко остановиться.

Джаред не изменил позы — всё так же лежал, лишь часть лица оставалась скрытой под рукой. Розелин прикусила губу. Лгать она не собиралась.

— Я была на площади Ирвинга.

Наступила короткая пауза, после которой последовала усмешка.

— Зачем? Надумали присоединиться к протесту?

Джаред откинул руку за голову, открыв лицо, и посмотрел на супругу. Не задумываясь, Розелин всмотрелась в его черты, словно пытаясь уловить в них что-то новое. Но он оставался тем же, и она продолжила:

— Я прочла статью. Хотела увидеть всё своими глазами.

— Я велел вам избегать ненужных выходов из дома — ради вашей же безопасности.

— Со мной была прислуга. Вам не о чем тревожиться.

— Пожалуй, мне стоит подумать о том, чтобы отпустить Эдит Чешир.

— Она моя камеристка.

— А ещё моя служащая.

Розелин умолкла, вглядываясь в прищуренные глаза Джареда, в которых играла едва заметная усмешка. Он нарочно провоцировал ссору? Разве можно было с первых же минут начинать с этого?

Раздражение поднялось, но Розелин усилием воли подавила его. Выпрямив спину, она чуть приподняла подбородок и придала лицу безупречно спокойное выражение.

— Вы вернулись рано. Я думала, приедете не раньше трёх.

— Хотелось домой.

— Если бы это было правдой, вы бы не отсутствовали десять дней.

— Некоторые гости задержались. Пришлось ждать.

— Слабое оправдание.

Джаред усмехнулся, слегка склонив голову и скрестив лодыжки. Обутые ноги всё так же свисали с края дивана.

— Верно. Я уехал, потому что не желал иметь дела со старейшинами.

— Значит, вы прекрасно понимали, что с ними придётся разбираться мне.

— Разумеется. И я признателен вам за это.

— Если от этого была хоть какая-то польза, я рада. А то начала жалеть, что не была более покорной супругой.

Губы Джареда сомкнулись, и лёгкое веселье исчезло с его лица.

Стоило Розелин это заметить, как сердце тут же кольнуло сожалением. Слова прозвучали слишком резко, слишком откровенно. Она не хотела ссориться — ни сегодня, ни снова.

— Вам следует отдохнуть. Дорога, должно быть, утомила.

Она выбрала самый простой выход — отступить. Положив пальто и сумочку на соседнее кресло, Розелин быстро отвернулась и направилась к двери, будто стремясь поскорее выйти.

Оставаться с ним в одной комнате значило вновь столкнуться. Она не была уверена, что сумеет удержать себя.

— Куда вы идёте?

— В кабинет.

— Зачем?

Розелин остановилась, с трудом подавив вздох. Что ещё можно делать в кабинете? С языка уже готов был сорваться резкий ответ, но она вовремя прикусила его.

«Нужно уйти. Если останусь, снова будет больно… снова заплачу».

— Останьтесь.

Прозвучал голос за спиной.

— Останьтесь со мной.

От этих слов к глазам Розелин подступили слёзы. Но она не ответила. Осталась стоять у двери, ведущей наружу, не решаясь сделать выбор: уйти или обернуться.

Ни то ни другое не казалось возможным. Розелин знала: стоит встретиться взглядом с Джаредом — и всё рухнет. Вырвутся наружу эмоции, которые она так долго подавляла: обида, злость, боль.

И без того всё достигло предела. Делать хуже было уже нельзя.

— В следующий раз. Отдыхайте.

Так и не обернувшись, Розелин оставила его одного и вышла.